Без взаимности
Шрифт:
— Прямо сейчас? — резко остановившись, спрашивает Эмма. — Да! С удовольствием.
— Отлично, — широко улыбаюсь я.
Пять минут спустя я впускаю ее в свою башню. На первом этаже пахнет краской и новыми полами. При виде строительной техники Эмма приподнимает бровь, но ничего не говорит. Мы поднимаемся на лифте, а затем она входит за мной в квартиру.
Теперь, когда она здесь, я оглядываю пространство ее глазами, и мне становится стыдно. В квартире открытая планировка, и кухню с гостиной разделяет островок, сейчас заваленный коробками
Единственное, что тут есть хорошего, — это раздвижные двери на балкон на кухне.
Смущенно улыбнувшись, я веду Эмму в дополнительную спальню, расположенной слева от моей. В комнате совершенно пусто, и, если откровенно, это самое чистое место во всей квартире.
— Твоя будущая комната, — говорю я, почти съежившись от того, какие у Эммы могут быть мысли по поводу моих жилищных условий. Это такое странное чувство, сродни навязчивости и уязвимости, когда вы показываете кому-нибудь, как живете. Я уже начинаю сожалеть о своей идее.
Эмма заходит в комнату и обходит ее кругом, идет мимо шкафа и ванной и останавливается у окна с видом на Альберт-стрит и университетский парк. Я беспокойно топчусь на пороге. Убеждаю себя, что это не страшно, если она откажется, но с каких пор чей-то отказ мне внезапно стал не страшен?
— Мне очень нравится, — Эмма поворачивается ко мне и радостно улыбается.
— Правда?
— Да. Тут так просторно. И здание мне очень нравится. И расположение удобное, — тут она хмурится. — Но сколько стоит аренда этой квартиры? Не уверена, что смогу это себе позволить.
Я вхожу в комнату и небрежно машу рукой.
— Ой, об этом даже не беспокойся. Зданием владеет мой отчим.
— Ничего себе! Правда?
— Ага. Оно еще не подготовлено под сдачу в аренду, но для меня сделали исключение. Я называю его своей башней.
— Значит, поэтому дом выглядит так, будто стройка еще не завершена, — она понимающе кивает. — Ты богатая, да?
— Мои родители богатые. А мне, наверное, просто повезло, — я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя неловкость, когда Эмма ничего не отвечает. — А что насчет твоих родителей? Я имею в виду, у тебя с ними близкие отношения?
— Нет. Я не… Обычно я их не обсуждаю, — теперь ее черед смущаться, поэтому мне хочется успокоить Эмму и сказать, что мы не всегда ладим с людьми, которые произвели нас на свет, но она не дает мне это сделать: — Как бы то ни было, совсем ничего не платить я не могу. То есть бесплатно жить здесь я не стану.
Сделав глубокий вдох, я обдумываю варианты.
— Окей, а как тебе такая идея: ты можешь вносить вклад другим способом. Например, покупать продукты. Или готовить. На все это я не гожусь. Вечно забываю купить что-нибудь. К конфетам, правда, это не относится.
Прищурившись, Эмма размышляет.
— Ага, это
— Значит, по рукам? Ты переедешь ко мне?
— Да, — смеется она и, удивив меня, крепко обнимает. — Спасибо-спасибо-спасибо! Поверить не могу, что наконец-то нашла нечто стоящее. Я сейчас так счастлива!
Стиснутая в объятиях, я сдавленно отвечаю:
— Это будет здорово.
— Да! — Эмма отодвигается, светясь радостью.
Потом еще раз обходит всю квартиру. И мы назначаем дату ее переезда: завтра.
— Я бы переехала и сегодня, но у нас вечер поэзии, так что вряд ли найду кого-нибудь помочь принести вещи.
— Вечер поэзии?
— Ах да, — Эмма качает головой. — Я и забыла, что ты новенькая. Каждую субботу мы встречаемся в баре «Алхимия», он недалеко от кампуса. Вечер неформальный. Читаем друг другу свои стихи. Иногда там проходят театральные постановки, но сегодня по расписанию поэзия, и я буду читать кое-что из своего. Приходи.
— Конечно.
Надев белую вязаную шапку, я кутаюсь в застегнутую до подбородка фиолетовую шубу. Под подошвами высоких сапог похрустывает гравий, когда я подхожу к «Алхимии» и открываю красную дверь.
Внутри — небольшое помещение с кирпичными стенами и сводчатыми, как в церкви, потолками. Под ними — деревянные балки, украшенные рождественскими гирляндами. Тут тепло и пахнет фруктами. И как и в «Лабиринте», все вибрирует энергией.
Я оглядываю висящие на стенах картины и макеты гитар, заключенные в рамки ноты и вырезки из газет, нарисованные силуэты танцующих людей и черно-белые фотографии писателей, о которых я узнала буквально неделю назад.
— Лейла! — среди всеобщего шума я слышу голос Эммы и, повернувшись, вижу, как она машет мне рукой рядом с баром. — Иди сюда!
— Привет! — я протискиваюсь к ней и улыбаюсь, увидев, что она осторожно держит в руках три стакана с напитками. Забираю у нее один, и мы лавируем между столиками.
— Народ, это Лейла, моя новая соседка по квартире, — когда мы подходим к столику, говорит Эмма. Здесь сидят два парня: один Дилан, а другого я не знаю.
— Привет, — помахав рукой, говорю я.
Оба машут мне в ответ, а парень представляется как Мэтт. Дилан встает и предлагает мне стул.
— Привет, Лейла. Очень рад, что ты пришла.
Теперь, когда Эмма призналась мне, что ей нравится Дилан, я начинаю особенно тщательно анализировать его поведение. Он и застенчивый, и болтливый одновременно. Очаровательно стеснительный. У него ко мне безобидное влечение, примерно такое же, как и у меня к Томасу — которое требует держать язык за зубами, развлекает ночными фантазиями и заставляет мое сумасшедшее сердце биться быстрее. Это чувство не похоже на легкость и комфорт. И оно не похоже на то, что он чувствует по отношению к Эмме.