Без взаимности

Сэффрон Кент А.

В течение всего повествования Эмма не отводит взгляд от Дилана, давая ему понять, что эти слова — воплощение любви, которую она к нему испытывает. Это так прекрасно, что впервые в жизни я чувствую, будто сделала что-то правильное. Соединила их, сделала обоих звездами на этом представлении. Разве есть человек, не желающий быть звездой? Об этом все мечтают — оказаться в центре внимания.

До присутствующих начинает доходить, что именно происходит. Они смотрят на их лица: изумленное Дилана и раскрасневшееся Эммы. От созерцания

этого момента, этой разворачивающейся прямо передо мной истории любви, у меня на глаза наворачиваются слезы.

Так вот, значит, как выглядит взаимная любовь.

Сверкающая улыбками. И со слезами на глазах.

Мы тоже так хотим.

Но ничего подобного у меня никогда не будет. 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

К окончанию стихотворения я замечаю, что Томас куда-то ушел. Смотрю по сторонам, но не нахожу его. Я подскакиваю со своего места, пока не стихли аплодисменты — посреди шумихи мой уход никто не заметит.

В коридоре у стен стоят люди — кто-то прижавшись к своей половинке, кто-то в ожидании очереди в туалет. Тусклый свет придает помещению интимности и подстрекает к недозволенным в другом месте прикосновениям и глубоким поцелуям.

Томас мог пойти в туалет или вовсе уйти, но тут мой взгляд натыкается на покрытую ржавчиной коричневую дверь с табличкой «Выход». Она приоткрыта, и оттуда тянет холодом. Толкнув дверь, я выхожу в темный холодный переулок. У противоположной стены стоят мусорные контейнеры.

Холодный колючий воздух щиплет мой лоб и нос, и я чихаю. А потом еще раз. Поскользнувшись на покрытом ледяной коркой асфальте, я пусть и с трудом, но умудряюсь устоять на ногах.

— Да блядь! — восклицаю я и поправляю свою шубу, шарф и шапку.

— Кажется, выражаться тебе еще по возрасту рановато.

Охнув, я узнаю этот низкий голос. Томас отходит на шаг от пожарной лестницы и выдыхает колечки дыма. В желтом свете фонарей его лицо почти мерцает. Мое опьяненное влечением сердце подпрыгивает в груди и начинает колотиться с бешеной скоростью.

Он не надел куртку, и закатанные до локтя рукава открывают его увитые венами и усеянные волосками предплечья. Почему я так реагирую на его руки? От них трудно взгляд отвести. Не могу перестать фантазировать о том, каким может быть прикосновение Томаса. Словно дождавшись вида его магических пальцев, моя похоть напоминает о той ночи в темной квартире — как я стояла у балконной двери, наблюдала за падающим снегом и играла с собой.

— Уже можешь перестать таращиться, — затянувшись, Томас выдыхает облачко дыма.

— Я не таращилась, — вру я.

— Ну конечно.

Прислонившись к влажной стене, Томас скрещивает руки на груди, осторожно держа горящий кончик сигареты подальше от тела. Будто фейерверки, пылающие оранжевые искорки падают

на обледеневшую землю. Я почти жалею, что не увидела, как он боролся с желанием закурить. Как его гнев сменился поражением — увлекательное зрелище.

Сама того не осознавая, я подхожу ближе, улавливаю легкий аромат шоколада и выхватываю у него сигарету. Сделав затяжку, едва сдерживаю рвущийся наружу стон.

— Вы правы. Я таращилась, — сознаюсь я и выдыхаю дым. — Но только потому, что у вас есть вот это.

Действие никотина мгновенно — он превращает меня в жидкость. Раз за разом, затяжка за затяжкой, словно растворяет мой мозг. Я чувствую себя смелой и непобедимой. Или же это мое безнадежное влечение к Томасу заставляет чувствовать себя сегодня почти бессмертной.

— Воровство — это грех, — говорит он мне.

— А я и не ворую, — улыбаюсь я. — Просто взяла на время. И не волнуйтесь, я беру на время только то, от чего кайфую.

Томас качает головой и почесывает подбородок.

— Ты, наверное, прогуляла школу в тот день, когда говорили, что курение вызывает рак.

Я смеюсь. Его слова вызывают в памяти мою аналогию, которой я делилась на днях Каре. Снова смотрю на его мерцающее лицо. Он моя личная луна — недостижимый и позволяющий восхищаться собой издалека. И он моя раковая опухоль, медленно меня убивающая. Я и не возражаю.

— Я не боюсь умереть, — выбалтываю я ему свои мысли и снова затягиваюсь. Томас смотрит на меня с незнакомым блеском в глазах, который мне не понять, как бы я того ни хотела. Хорошо, пусть это останется тайной; тайна не сможет навредить. — И потом, скорее всего, я и вправду могла прогулять в тот день. Я не из тех, кто посещает занятия без пропусков.

— А на кого ты похожа?

— Не знаю. На кого-то плохого. Я бросала школу. Не делала домашние задания. Учителя считали меня сущим кошмаром.

— Ты считаешь, все это уместно рассказывать своему профессору?

Томас стоит засунув руки в карманы и скрестив ноги. На нем черные зимние ботинки с серой подошвой; их брутальный вид заставляет меня улыбнуться.

— Но ведь сейчас вы не мой профессор. А я не ваша студентка. Я просто нарушительница.

— На твоем месте я был бы поосторожнее. С нарушителями правил часто случается что-нибудь нехорошее, — говорит он таким голосом, от которого пропадает мой собственный.

На губах у Томаса появляется сдержанная улыбка, в то время как он окидывает взглядом мое лицо. Я краснею, а по коже бегут мурашки. Он стал единственной точкой моего внимания. Вобрал в себя все грани моего мира, и все, что я сейчас вижу, — это его растрепанные ветром волосы и точеные черты лица. Я так поглощена им, что не сразу заметила, как он забрал у меня сигарету.

— Как бы сильно меня ни раздражала, я все же не хочу, чтобы ты заработала себе рак от моей сигареты, — говорит Томас, после чего делает затяжку.