Бьется сердце

Данилов Софрон Петрович

Долго лежал Лэгэнтэй с закрытыми глазами, совсем силы его покинули. Потом всё-таки открыл, через силу говорит. Кашель его бьёт, лицо синеет, а он всё досказать спешит. Что сказал — на всю жизнь мне запало, слово к слову…

Сказал мне: «Что ты, Лухачаан, здесь молол по-пустому? Как же мне было не плыть, когда вижу — колхозное стадо гибнет. И ты, друг мне с детства, гибнешь… Радоваться надо — всех, до последнего телёнка, спасли… Размножится стадо, через десять лет колхоз уже сотней коров будет владеть. Сколько благодати от них людям! Такая жизнь хорошая идёт нам навстречу,

Лухачаан! За неё и умирать не страшно. Ты это запомни, Луха: нам и умирать не страшно. Сколько бед мы знали… Помнишь, земпередел проводили, кулаки вредили… А как стога хлебные у нас пожгли! И всё-таки мы колхоз поставили на ноги. Ведь мы ничего за это себе не имели — всё для людей, каждое зёрнышко, всё для них… Потому мы и будем всегда жить в этом среднем мире…»

Лука достал кисет и спички, раскурил трубку, пыхнул дымом.

— Лэгэнтэй в земле давно, а я всё живу, вот какая история! Совсем старик Луха зажился… Не знал, что до такого чёрного дня доживу. Приду в школу к молодым, а они скажут: Лэгэнтэй Нохсоров? Кто такой? Не знаем такого. Кулилея знаем, а Лэгэнтэя Нохсорова не знаем… Да где же они были все эти годы, что Лэгэнтэя Нохсорова не знают? Он колхоз кровавыми мозолями для них построил, а они говорят: зачем нам в колхозе навоз таскать, мы лучше в город уедем, а колхоз пусть старый Луха тянет…

Он придавил огонь в трубке большим пальцем. С изломанным ногтем, был он чёрный, уже и на палец не похож, какой-то сучок корявый. Погашенную трубку старик сунул в карман.

— А кто из вас могилу Лэгэнтэя знает? Никто не знает… Раньше ещё вот эти, — кивнул он на Аласова, — когда были пионерами, — смотришь, подновят могилку, красной краской звезду покрасят. А сейчас уже никому нет дела до тебя, Лэгэнтэй. Совсем никому!

Старик вдруг вскочил со стула, огляделся вокруг, видимо ища свою шубейку и шапку, оставленные в учительской, и повернулся к Аласову:

— Уважаемый учитель Сэргэй… Не обессудь, не будет никакой тебе беседы. Сердце у меня уже плохое. Я за Лэгэнтэя вот как обижен… Прощай, учитель!

Не поднимая головы и что-то бормоча себе под нос, старик пошёл к двери, хромая больше обычного. Тщедушный, с острыми торчащими лопатками, он был похож на подростка.

В классе стояла мёртвая тишина.

XVI. Будем счастливы!

Праздники для Майи были сущей бедой: опять вокруг будут суетиться, шуметь, опять будут приглашать её в компании, и опять она будет отказываться. Сколько ни ругала она себя за этот глупый стыд в кругу семейных — всё парами, а она одна — за неприкаянность в кругу молодых, сколько ни презирала себя за обывательские эти условности, — всё-таки в ней было что-то такое, что оказывалось сильнее здравого смысла: её звали, а она не шла.

Но теперь стало особенно сложно — теперь с ней была Саргылана.

— Майя Ивановна, а Нахова мы в гости позовём? Как-то жалко мне его всегда…

— В гости? Какие гости, Ланочка? — смутилась Майя, застигнутая врасплох.

— Ну в гости… Ведь праздник же! — теперь и девушка, в свою очередь, смутилась:

сказала что-то не так.

С тех пор как Саргылана едва не сбежала в Якутск, в их дружбе появилась какая-то щепетильная боязнь неловкого слова — так несёшь в руках дорогую посуду, и всё кажется, что вот-вот споткнёшься.

— Простите меня, Майя Ивановна. Я просто подумала…

— За что «простите»? Верно ты подумала. А что! Давай-ка мы, Ланочка, действительно устроим пир!

В этом году на Октябрьские праздники выпало гулять три дня: первый был отведён торжеству колхозному, второй — школьному, а третий день — гостевание меж собой.

С утра в избушке, где жили подруги, дым стоял коромыслом. Обе носились из кухни в комнату с тарелками и бутылками, сталкивались на бегу, смеялись, суетились, волновались. К часу, когда должны были пожаловать гости, Майя вдруг обессилела: а вдруг никто не придёт?

Но гость ныне пошёл аккуратный. Точно в назначенный час на пороге послышался глуховатый басок Всеволода Николаевича, следом явился Евсей Сектяев, потом Аласов с бабой Дарьей. «С праздником!» — «Давно не виделись!»

Сергей, вручая Майе книгу в подарок, сказал:

— Не думал, что меня в этот дом пригласят ещё раз. Гость с испытательным сроком…

Майя шутливо шлёпнула его по губам: не болтай глупостей!

Баба Дарья, освободившись от шалей и сняв гарусный кэсеччик, притянула Майю к себе:

— Ну-ка, наклони, деточка Майыстыыр, головку свою, дай я понюхаютебя.

Потом то же самое она проделала и с Саргыланой.

— Смотрите какая! Как белочка, глазёнками туда-сюда, и такое имя красивое: Саргылана! Вся жизнь у тебя будет — Саргы-джаалы… Хорошенькая какая!

Через минуту она уже хлопотала на кухне, выпроводив Майю к гостям:

— Иди, иди, чычагым огото, я здесь сама управлюсь! Вот с белочкой вместе. И не возражай, того-сего, всё сделаем как надо.

Опаздывал только Нахов, однако стоило Левину посетовать на это вслух, как в дверь постучали: Василий Егорович Нахов и его супруга Евдокия Михайловна оказались легки на помине.

— Кто сказал, что Нахов может опоздать к такому столу! — ещё с порога замахал он тростью. — Я ферт такой, что к вину и с того света прискачу…

— Да не шуми ты, — певуче увещевала его жена, полнотелая, седеющая женщина, — извинился бы за опоздание… И палкой-то не маши, разобьёшь чего-нибудь!

Нахов торжественно пожал мужчинам руки, поздравляя с праздником, а когда дошёл до бабушки Дарьи, звучно поцеловал ей руку.

— Это ещё что! — оторопела та. — Пальцы старушке целовать.

— Не старушке, а женщине! — поправил Нахов многозначительно. — Майечка, дайте припасть и к вашей ручке… Я, Майя Ивановна, сегодня утром уже немного выпил с одним таким же калекой-солдатом. Не обессудьте… И пока жена моя не слышит, позвольте откровенно вам сказать: я, Майя Ивановна, изо всех женщин, существующих в свете, к вам отношусь, вот ей-ей, с величайшей симпатией… Кстати, где наша Саргылана Тарасовна?