Бессонница
Шрифт:
— Спасибо, — сказал он Доррансу.
— Они не так хороши, как некоторые из его более поздних работ, но неплохи. Добинс — прекрасный поэт.
— Мы будем читать их друг другу весь наш медовый месяц, — сказала Лоис.
— Хорошая пора для стихов, — кивнул Дорранс. — Может, даже самая лучшая. Я уверен, вы будете счастливы вместе.
Он пошел было прочь, а потом оглянулся:
— Вы совершили великое дело. Долгосрочные очень довольны.
И ушел.
Лоис взглянула на Ральфа:
— О чем это он говорил? Ты знаешь?
Ральф покачал головой. Он не знал, не знал точно, хотя ему и казалось, что он должен знать. Шрам на его руке начал покалывать, как
— Долгосрочные, — протянула она. — Может, он имел в виду нас, а, Ральф? В конце концов, теперь нас вряд ли можно назвать весенними цыплятками, ведь правда?
— Наверное, это он и хотел сказать, — согласился Ральф, но все-таки он знал что-то еще… И ее глаза говорили, что где-то в глубине она тоже знает.
В тот же день и в то самое время, когда Ральф и Лоис произносили свои «да», один пьяница с ярко-зеленой аурой — у которого и в самом деле был дядюшка в Декстере, хотя этот дядюшка не видел своего неудачника-племянника лет пять, а то и больше, — плелся через Страуфорд-парк, щурясь на невыносимо яркий блеск солнца на снегу. Он искал пустые банки и бутылки. Хорошо бы, конечно, набрать на пинту виски, но сойдет и пинта вина «Ночной поезд».
Недалеко от двери туалета с табличкой ДЛЯ МУЖЧИН что-то сверкнуло. Скорее всего это просто солнце отражалось от бутылочной пробки, но в таких случаях всегда лучше проверить. Может, это монетка в десять центов… Хотя пьянице показалось, что мерцание отливает золотом. Оно…
— Боже праведный! — вскрикнул он, схватив обручальное кольцо, непонятно почему лежавшее поверх снежного покрова. Кольцо было широким и почти наверняка золотым. Он повернул его, чтобы прочесть гравировку на внутренней стороне: «Э.Д. — Э.Д. 5.8.87».
Пинта? Ну нет, черт возьми. Эта маленькая фиговина обеспечит его квартой. Несколькими квартами. Возможно, на целую неделю.
Торопясь через перекресток Уитчэм- и Джексон-стрит — тот самый, где Ральф когда-то едва не упал в обморок, — пьяница не заметил подъезжавший автобус «зеленой линии». Водитель увидел его и ударил по тормозам, но автобус заскользил на заледенелом куске мостовой.
Пьяница так и не узнал, что его ударило. В первое мгновение он еще успел удивиться; в следующее — нырнул в темноту, которая ожидает нас всех. Кольцо скатилось в канаву, провалилось за канализационную решетку и осталось там очень-очень надолго. Но не навсегда. В Дерри предметы, проваливающиеся в канализацию, имеют обыкновение — часто довольно неприятное — всплывать.
Ральф и Лоис не жили всегда счастливо после этих событий. Строго говоря, в Краткосрочном мире нет никаких «всегда», ни счастливых, ни иных — факт, наверняка хорошо известный Клото и Лахесису. Однако какое-то время они жили счастливо. Никто из них не любил говорить прямо, что это самые счастливые годы в их жизни, поскольку оба вспоминали своих первых супругов с нежностью и любовью, но в глубине сердец оба считали эти несколько лет самыми счастливыми. Ральф не был уверен в том, что любовь на закате дней — самая страстная, но он начал твердо верить, что она самая добрая и самая прочная.
Наша Лоис, часто называл он ее и смеялся. Лоис притворялась, что злится, но это было лишь притворство; она видела его глаза, когда он говорил это.
В первое Рождество их семейной жизни (они переехали в маленький уютный домик
— Тебе нравится? — с тревогой спросила она. — Я чуть не отказалась — Эбби говорит, что никогда нельзя дарить животных, — но она была такая хорошенькая в витрине зоомагазина и… и такая грустная… Если она тебе не нравится или ты не захочешь проводить остаток зимы, пытаясь приучить щенка к дому, ты только скажи. Мы найдем кого-нибудь…
— Лоис, — сказал он, приподняв бровь в скептической, как он надеялся, манере Билла Макговерна, — ты несешь чепуху.
— Я… Да?
— Ты, да. Ты всегда невесть что городишь, когда нервничаешь, но сейчас можешь перестать нервничать. Я безумно рад этой даме. — Это вовсе не было преувеличением: он почти сразу же влюбился в эту рыжевато-черную сучку.
— Как ты ее назовешь? — спросила Лоис. — Есть какие-нибудь идеи?
— Конечно, — ответил Ральф. — Розали.
Следующие четыре года оказались неплохими и для Элен и Нат Дипно. Какое-то время они жили в скромной квартирке на восточной стороне Дерри, укладываясь в библиотекарскую зарплату Элен, так как не имели ничего, кроме нее. Маленький домик неподалеку от бывшего дома Ральфа был продан, но деньги ушли на оплату долгов по прежним счетам. Потом, в июне 1994-го, Элен получила словно принесенную ветром страховку… Правда, принесший ее ветер оказался Джоном Лейдекером.
Большая Восточная страховая компания первоначально отказалась оплачивать полис страхования жизни Эда Дипно, утверждая, что он покончил с собой. Потом, после великого множества причитаний и бормотаний себе под нос, директора компании предложили реальное соглашение. Сделать это их убедил партнер Джона Лейдекера по покеру по имени Говард Хэйман. В свободное от троек, стритов и флеш-роялей [73] время Хэйман был адвокатом и обожал наседать на страховые компании.
73
Комбинации карт в покере. — Примеч. пер.
Лейдекер вновь повстречался с Элен у Ральфа и Лоис в феврале 1994-го, чуть не тронулся рассудком от восторга («Это никогда не было настоящей любовью, — говорил он Ральфу и Лоис позже, — что, наверное, и не так уж плохо, учитывая, как все обернулось».) и познакомил ее с Хэйманом, поскольку решил, что страховая компания пытается облапошить ее. «Он был безумец, а не самоубийца», — заявил Лейдекер и твердил это еще долго после того, как Элен вручила ему его шляпу и указала на дверь.
Когда перед компанией замаячила перспектива судебного процесса, в котором Говард Хэйман грозил выставить Большую Восточную в роли Серого Волка, пожирающего Красную Шапочку, Элен получила чек на семьдесят тысяч долларов. Поздней осенью 1994-го она потратила большую часть этих денег на дом на Харрис-авеню, всего через три двери от своего прежнего жилища и прямо напротив дома Харриет Бенниган.
— Я никогда не была по-настоящему счастлива на восточной стороне, — сказала она Лоис как-то в ноябре того же года. Они возвращались домой из парка, и Натали крепко спала, устроившись в своей прогулочной коляске, закутанная так, что виден был лишь розовый кончик носа и облачко от дыхания из-под большой лыжной шапки, которую связала сама Лоис. — Я всегда мечтала о Харрис-авеню. Ну разве не безумие?