Бессонница
Шрифт:
— Думаешь, мы уснем? — спросил он ее.
— Да, — уверенно сказала она. — Думаю, мы будем отлично спать.
Секунду спустя Лоис уже спала.
Ральф бодрствовал еще минут пять, держа ее в объятиях, вдыхая чудесные ароматы ее кожи, наслаждаясь гладкой, чувственной поверхностью шелка под его руками и изумляясь тому, что он здесь, даже больше, чем тем событиям, которые привели его сюда. Его переполняло какое-то глубокое и простое чувство, которое было ему знакомо, но которое он не мог сразу определить, поскольку оно слишком давно исчезло из его жизни.
Ветер дул и стонал снаружи, снова издавая тот глухой
Только на самом деле было кое-что еще более прекрасное — по крайней мере одно — ощущение того, что засыпаешь, тихонько погружаешься в сладкий ночной сон, скользишь в потоки неведомого, словно каноэ, отходящее от причала и скользящее по течению широкой спокойной реки в яркий летний день.
Из всех явлений, составляющих наши Краткосрочные жизни, сон — наверняка самое лучшее, подумал Ральф.
Снаружи снова раздался порыв ветра (его звук теперь казался очень далеким), и, ощутив, как течение этой громадной реки подхватывает его, он наконец сумел определить то чувство, которое испытывал с того момента, когда Лоис обвила его руками и уснула — легко и доверчиво, как дитя. У этого чувства есть много разных названий — мир, покой, безмятежность, — но сейчас, когда дул ветер и Лоис слабо мурлыкала во сне, Ральфу показалось, что это одно из тех редких явлений, которые, будучи всем известны, по сути своей не имеют названия: структура, аура, быть может, целый уровень бытия в той Башне существования. Это гладкий красновато-коричневый цвет отдыха; это тишина, следующая за выполнением какой-то трудной, но необходимой задачи.
Когда ветер подул снова, принеся с собой звук далеких автомобильных сирен, Ральф этого не услышал. Он уже спал. Один раз ему приснилось, что он вставал и ходил в ванную, и он полагал, что это могло быть и наяву. Потом ему приснилось, что они с Лоис сладко и медленно занимались любовью, и это тоже могло оказаться явью. Если и были какие-то другие сны или моменты бодрствования, их он не помнил, и на сей раз не случилось никакого резкого пробуждения в три или четыре часа утра. Они проспали — иногда врозь, но в основном вместе — до семи часов вечера субботы, то есть около двадцати двух часов.
Лоис приготовила завтрак на закате — чудные пухлые вафли, ветчину, жареную картошку. Пока она готовила, Ральф пытался напрячь ту мышцу, схороненную в глубине его мозга, — создать ощущение щелчка. И не сумел этого сделать. Когда попыталась Лоис, она тоже не смогла, хотя Ральф готов был поклясться, что на одно мгновение она вспыхнула и ему стала видна плита прямо сквозь нее.
— Ну и хорошо, — сказала она, ставя тарелки на стол.
— Пожалуй, — согласился Ральф, но все-таки он чувствовал себя так, как если бы потерял кольцо Кэролайн, а не то, которое взял у Атропоса, — словно какой-то маленький, но существенный объект, подмигнув и озарившись мерцанием, выкатился из его жизни.
Еще через две ночи крепкого, ничем не потревоженного сна ауры тоже начали исчезать. К следующей неделе они исчезли окончательно, и Ральф стал думать, не было ли все это каким-то странным сном. Он знал, что это не так, но ему становилось все труднее и труднее верить в то, что он знал. Разумеется, от локтя до запястья его правой руки шел шрам, но он даже стал подумывать, не заполучил ли он этот шрам когда-то давным-давно, в те годы своей жизни, когда в волосах его не было седины и он все еще верил в глубине своего сердца, что
Эпилог
ЧАСЫ СМЕРТИ ЗАВЕДЕНЫ (II)
2 января 1994 года Лоис Чэсс стала Лоис Робертс. Ее сын Гарольд отстал от нее. Жена Гарольда не присутствовала на церемонии; она осталась в Бангоре из-за очень подозрительного, по мнению Ральфа, приступа бронхита. Однако свои подозрения он оставил при себе, нисколько не разочарованный отсутствием Жан Чэсс. Свидетелем со стороны жениха был детектив Джон Лейдекер, который все еще носил гипс на правой руке, но никаких других следов от едва не прикончившего его задания у него не было. Лейдекер пролежал четыре дня в коме, но он понимал, как ему повезло: помимо патрульного из полиции штата, стоявшего рядом с ним во время взрыва, погибло шестеро полицейских, причем двое из них входили в команду, набранную самим Лейдекером.
Подружкой невесты была ее подруга Симона Кастонгуэй, а первый тост на приеме произнес человек, любивший повторять, что когда-то он был Джо Уайзом, но теперь стал старше и мудрее. Триггер Вэчон разразился косноязычным, но сердечным напутствием, включавшим в себя пожелание: «Чтобы эди двое прожили до сда пятидесяти и знать не знали про разные дам рюматизьмы и запоры!»
Когда Ральф и Лоис выходили из приемного зала с волосами, все еще усыпанными рисом, который кидали в основном Фэй Чапин и остальные старые алкаши Харрис-авеню, к ним подошел старик с книгой в руке и красивым облачком белых волос вокруг головы. На лице его блуждала широкая улыбка.
— Поздравляю, Ральф, — сказал он. — Поздравляю, Лоис.
— Спасибо, Дор, — ответил Ральф.
— Нам тебя не хватало, — сказала ему Лоис. — Разве ты не получил приглашения? Фэй сказал, что передал его тебе.
— О да, он передал. Да-да, передал, но я не хожу на такие церемонии, если они под крышей. Слишком тесно. А похороны еще хуже. Вот, это вам. Я не завернул ее, потому что из-за артрита мои пальцы не способны на такие трюки.
Ральф взял подарок. Это была книга стихов под названием «Одолеть Зверя». Имя поэта — Стивен Добинс — обдало его странноватым холодком, но он не понимал почему.