Беспокойные сердца

Карцин Нина Александровна

Началась глухая, ожесточенная война, выматывающая и силы, и нервы. Виноградов боролся изо всех сил — уже не за авторство, а хотя бы за то, чтобы не потерять человеческое достоинство. Но все преимущества в этой войне были на стороне Рассветова.

Скоро Виноградов очутился в роли футбольного мяча. С завода его не отпускали, несмотря на заявления, но перебрасывали с должности на должность, не давая сидеть на одной работе больше трех месяцев. Наконец, его надолго — на целых полгода — сделали мастером печей в мартеновском цехе.

Нельзя

сказать, чтобы Виноградов вел себя совершенно разумно. Оскорбленный до глубины души, обворованный и униженный, он наделал много ошибок и промахов, а то и попросту глупостей. Если бы ему тогда хоть капельку теперешнего самообладания и хладнокровия!

Но каким тяжким путем он пришел к тому, чем обладал сегодня.

К концу третьего года работы на одной из печей его блока произошла авария, получил тяжелые ожоги и скончался подручный сталевара. И хотя аварию нельзя было предвидеть, и несчастный случай был только стечением обстоятельств, но вся тяжесть вины упала на Виноградова.

Начался громкий процесс. Виноградов вышел из него оправданным, но, казалось, навсегда сломленным человеком. Он уехал с Урала на восстановление одного из южных заводов, начал с самых нижних ступенек, работал до изнеможения, до сна без сновидений. Нанесенные ему раны заживали с большим трудом. И немало прошло времени, пока он снова вернулся к жизни, к труду, к исследованиям. После одной удачно проведенной на заводе работы он решил поступить в аспирантуру. В институте жадно зарылся в книги, в изучение нового, скоро выдвинулся, как способный молодой ученый, и утвердился в мысли, что его призвание — наука.

Отсюда, из института, он постепенно начал смотреть на заводы, как на нечто абстрактное, как на производственные единицы, обозначаемые условными значками. За этими значками перестали для него стоять живые люди. От пережитого у Виноградова осталась сдержанность, внешняя сухость, прикрывавшая обостренную чувствительность.

Музыка, несколько близких друзей, да в последнее время — общество Марины — только это и вносило разнообразие в размеренное существование. А теперь потух самый яркий огонек.

Глава XIV

Виктора Крылова обуревали отчаяние и бешенство. Такого стыда, такого унижения он во всю свою жизнь не испытывал — даже тогда, когда его пацаненком поймали в чужом саду и постегали для острастки. Дело было в том, что Калмыков выполнил свою угрозу: застав Виктора у себя в саду, он спустил с цепи сторожевого пса.

Сцена вышла самая безобразная. Калмыков с хохотом и издевательствами науськивал озверевшего пса; Люба плакала, упав ничком на траву и зажав уши исцарапанными руками, а Виктор, закусив губу, стойко оборонялся вывернутым из земли колом и постепенно отступал к знакомому лазу в заборе. Псу крепко попало, но и Виктор не ушел без ущерба — напоследок в зубах у пса остался клочок чесучевых брюк, а шелковую рубашку он сам располосовал о шипы колючей

проволоки.

Происшествие никогда не обходится без зрителей; и Виктору казалось, что глаза собравшихся соседей жалят его пуще всех колючек в калмыковском заборе. Он не помнил, как добрался до дома, как взлетел по лестнице в свою каморку под крышей, сбросил разорванную одежду и кинулся в постель, задыхаясь от подступившего комка в горле. В эту минуту он не мог думать ни об оставленной Любе, ни об униженной любви, ни о чем ином, кроме своего позора. Он стонал от боли и ярости, вцепившись зубами в подушку, и в бессильном гневе отбил кулаки о спинку кровати.

Как теперь выйти на улицу, как показаться людям на глаза?.. Самые дикие, самые фантастические планы мелькали в разгоряченной голове. Подать в суд? Рассматривать не будут, никто в свидетели не пойдет против знатного человека… Остается убить себя — так жить невозможно… А он-то останется? И его убить. Или убежать на Дальний Восток, в Арктику. А мать? Ничего ты, Виктор, не сделаешь… Он же передовик, у него слава, ему все верят. И тут поверят, он придумает что-нибудь, все только смеяться будут…

Как бы он ни любил раньше Любу, сейчас он не мог даже думать о ней. Ну ее к бесу, не стоит она такого мученья. И тут же явилась другая мысль: вот Калмыков и добился своего; хвастался, что не видать ему Любы, так и выходит. Уведу у него Любку! А сам добьюсь, передовиком стану. Утру ему нос, утру!..

Но такие спасительные мысли пришли только поздно ночью, когда он, утомленный бурей чувств, начал постепенно приходить в себя.

Снизу доносились неясные голоса. Это к расстроенной матери Виктора прибежали соседки. Они громко ахали, возмущались, на все лады ругали Калмыкова и все советовали подать в суд.

— Пусть его оштрафуют, мерзавца такого!

— Ишь, огородился, ногой к нему не ступи!

— Где же это видано — людей собаками травить?!

— Что уж там — в суд, — махнула рукой мать Виктора. — Сам виноват, не лазай в чужой сад.

— Девчонку жалко — слезами исходит. Как бы над собой чего не сделала.

— Этот доведет. Уродушка объявился!

Под доносившееся снизу бормотанье голосов Виктор, наконец, уснул. Что ему снилось — можно было только догадываться. Он метался, скрежетал зубами и стонал, как больной.

На работу он шел так, словно к ногам привесили пудовые гири. Боялся поднять глаза, боялся встретить знакомых, вздрагивал от звуков смеха или веселого голоса.

У конторы цеха он увидел группу рабочих у витрины q областной газетой. Нахлобучив кепку, собирался пройти мимо, но не вытерпел, краем глаза поглядел и увидел снимок. Калмыков… Тот был изображен в эффектной позе у завалочной машины; подтушеванное лицо его казалось гордым и вдохновенным.

— Эк, раздраконили! Прямо сейчас в рамочку и на стенку, — насмешливо сказал Василий Коробков и нараспев прочитал фразу из очерка.