Беспокойные сердца
Шрифт:
— Что-то вы все Крылова выдвигаете? — сказал Ройтман не без значения — вспомнил недавнюю статью Тернового. Олесь понял, что имел в виду начальник цеха, и слегка усмехнулся.
— Виктор и человек хороший, и сталеваром может быть отличным. Поучить только надо.
— Ну, дай, боже, нашему теляти волка поймати…
— Значит, договорились? Попробуем сначала — и без огласки. Назначайте опытные плавки на четвертую печь, по возможности так, чтобы доводка приходилась на мою смену.
— Александр Николаевич, но ведь опытные плавки запрещены!
— Не на век же, — пожал плечами Олесь.
После
А вечером его допрашивала Рита:
— Скажи, чего ты добиваешься? Чего ты добиваешься? Чтобы из цеха выгнали? Так уйти можно и без трепки нервов.
Она тянула ленивым, но настойчивым голосом, накручивая волосы ка бигуди, морщась от дыма — в углу рта была зажата папироса.
Ройтман уже лежал на высоко, почти стоймя, поднятой подушке.
— Не твое дело, Рита, — неохотно отозвался он.
— Будет мое, как свалишься на мои руки инвалидом. Ты же без цеха своего разлюбезного и дня прожить не можешь. Давно бы пора на спокойную работу перейти, здоровье сохранил бы. А то деньги — да тьфу на них, на деньги твои!
Ройтман про себя улыбнулся: бессребреницу Рита изображала плохо. Мягко он попросил:
— Перемени разговор. Довольно об этом. Ты же ничего не понимаешь!
— Конечно, где мне разобраться в высоких побуждениях! Но я понимаю одно: Виталий Павлович — сила, и не тебе с ним бороться.
— Это ты от Валентина наслушалась. Он перед ним на задних лапках ходит, хоть никто и не требует. Ты бы ему посоветовала не устраивать из нашей квартиры места для свиданий. Некрасиво. Рита оторопела и не сразу поняла, что муж имеет в виду Зину Терновую. Когда же поняла, попыталась возразить. Но Ройтман сухо попросил ее дать ему валидол и ничего не ответил.
Глава XII
Ранние июньские розы распустились на кустах, высаженных перед террасой. Тремя тоненькими струйками бил маленький, словно игрушечный фонтанчик; на его серой каменной чаше сидела, чуть покачиваясь на тоненьких ножнах, изумрудная стрекоза, готовая каждую минуту взвиться в воздух. По другую сторону дорожки, уходящей за угол дома, цвела метеола, наполняя воздух приторным ароматом. В саду фруктовые деревья простирали во все стороны крепкие ветки с зелеными шариками завязей. А у самого забора — глухого, выше человеческого роста — клены и ясени отгораживали пышными кронами этот уютный уголок от внешнего мира. За ними не видно было заводских труб и крыш, а гудки и шум завода доносились так слабо, что только подчеркивали обособленность жилища Виталия Павловича Рассветова.
Рассветов любил, возвратясь домой, оставлять за порогом все заводские дела и заботы. Он считал, что и так отдает слишком много производству, чтобы позволять заводу вторгаться в личную жизнь.
Но в этот вечер ему не удалось настроиться на обычный благодушный лад. Все было не по нему. Разбранил женщину, управлявшую хозяйством, без всякого удовольствия пообедал, не мог сосредоточиться на чтении — и вышел в сад. Все время преследовало ощущение недомогания; тихонько ныло под ложечкой, раздраженные
А в таких звуках недостатка не было. За стеной глухого забора Савельевых (Рассветов делил дом с директором) хохотали мальчишки и девчонки, собиравшиеся к ним играть в волейбол, серсо и прочие шумные игры. Рассветов не представлял, что бы он делал с такой оравой. Кроме старшей, Евгении, у Савельева было еще трое мальчишек разного возраста, но одинаково неуемного характера. Сам Рассветов был одинок. Жена умерла еще во время войны, сын и дочь рано оставили родительский кров и напоминали о себе редкими телеграммами. Рассветов научился усилием воли уходить от неприятных воспоминаний, дабы не изнашивать раньше времени нервную систему.
Но в этот вечер Рассветов не смог обрести покой, даже когда взялся за любимое дело — решение шахматных задач. Он весьма ценил эту гимнастику ума; она позволяла предугадывать самые хитроумные ходы партнера и парировать их своими ударами, представлять себе все возможные варианты атаки и защиты и неуклонно обеспечивать собственную победу, отнюдь не за счет умаления сил противника: Виталий Павлович знал, что такое заблуждение могло оказаться роковым.
Поломав с полчаса голову над красивой и остроумной задачей, помещенной в последнем номере шахматного журнала, Рассветов сам не заметил, как мысли снова устремились по руслу, ставшему привычным за последние дни. В голове вертелась фраза: «Белые начинают и выигрывают в два хода». Неважно, белые или черные. Но выигрывает тот, у кого крепче нервы. И не шахматную доску с агрессивным чужим конем видел он перед собой, а невозмутимое лицо Виноградова. Каким ходом он ответит теперь на действия Рассветова? Кажется, он поставлен в затруднительное положение. Что же он собирается делать? Наверняка ничего сказать нельзя. Рассветов, знает одно: ему потребуется вся изворотливость, вся сила воли для этой сложной игры.
Прошло несколько лет с тех пор, как Виталий Павлович Рассветов потерпел крах и из директоров завода волею судьбы был поставлен под начало Савельева на «Волгосталь». Удар был сильный, и не каждый сумел бы оправиться от него. Но у Рассветова хватило ума при падении не цепляться за тех, кто поддерживал его раньше, не увлечь их за собой. В свое время эта политика принесла плоды: Рассветова не забыли. И хотя прежнюю должность вернуть было нельзя, однако и на той, которую он занял, ему удалось захватить максимум власти.
Рассветов умело использовал старые заслуги в развитии мартеновского дела. Поначалу он был новатором, принимал непосредственное участие в разработке передовых по тому времени методов, были несколько раз переизданы его брошюры и одна небольшая книжечка, он охотно редактировал чужие статьи и писал свои — и слава знатока производства и крупного теоретика сталеплавления, осенившая его, с тех пор никем не опровергалась.
На «Волгостали» он был главным инженером, и не было такого мало-мальски важного вопроса, который можно было решить без его участия. Последнее слово оставалось за ним. От Виталия Павловича фактически зависело назначение и выдвижение работников, поощрения и наказания. И людям, выдвинувшимся вопреки его желанию, приходилось солоно.