Беспокойные сердца
Шрифт:
Он принес Валентину из комнаты толстый глянцевитый журнал.
— Посмотрите на досуге… Что же касается новой технологии Виноградова, то как бы она не наделала худших бед, чем флокены. Кроме водорода, в стали есть и кислород, а его влияние как раз и не учитывается. Скорее, при данном методе оно усугубляется…
Осторожно поставив звякнувшую чашечку на блюдце, Рассветов откинулся на спинку кресла, лицо его приняло возвышенное выражение — ни дать ни взять, пророк, пекущийся о благе общества. Но Валентин отлично знал его и прислушивался не без желания понять, куда он клонит.
— Я скептически отношусь к ученым притязаниям нашего общего друга потому, что они столь же плодотворны, как поиски квадратуры круга. Предположим, содержание водорода несколько уменьшится. А другие показатели? При данном методе неизбежно увеличится число и размер неметаллических включений в стали. А эта штука похуже, чем флокены. Против тех хоть лекарство
Валентин прекрасно понимал, что неметаллические включения и метод Виноградова имеют друг к другу такое же отношение, как бузина и киевский дядька в известной поговорке, но предпочел сказать совсем иное:
— Что же делать? Если бы мое слово имело хоть какой-нибудь вес…
— Оно может иметь вес. Мы включили вас в эту комплексную бригаду вовсе не потому, что нам хочется содействовать доценту Виноградову в его сомнительном предприятии. Нам важен контроль, нужен свой глаз — вот что. Они будут доказывать то, что им выгодно, и они могут это сделать. Нам важно не поддаваться на удочку внешних успехов. И чем придирчивее вы будете следить за тем, что получается, чем тщательнее проверять результаты — тем лучше для завода. В таком деле некоторая даже излишняя предосторожность повредить не может.
Валентин ловко переменил тему. Он отлично понял Виталия Павловича: тот не в восторге от приезда ученых. Следовательно, нужно искать неметаллические включения в стали. Даже если их не будет…
Домой он шел в отличном настроении. К здравым советам Рассветова нужно прислушиваться. Пока сам по себе Валентин не представляет выдающейся фигуры, надо ловить всякую возможность выдвинуться. А слава, успех — как хороши эти вещи при соответствующем количестве денег!.. Роль Дон-Кихота всегда казалась Валентину смешной и бесполезной. Ловить счастье за холку — не в этом ли смысл самой выгодной из философий?!
Глава XIII
«„Волгосталь“, 15 июня
Дорогая моя Анечка!
Не сердись, родная, что я пишу редко и мало. Для этого много причин, и одна из них — несусветная жара. На мартене сущее пекло, а приходится проводить здесь не час и не два каждый день. И сегодня я не собиралась писать, но твои родственные упреки возымели свое действие. Итак, читай — и пусть тебя мучает совесть. Я пишу это письмо уже после полуночи, в комнате газовой лаборатории, в цехе. Спасибо, хоть печь, которая против окна, сейчас: остановлена на ремонт. А то совсем, как в аду на сковородке.
Но чувствую, что про печь читать тебе неинтересно. Тебе подавай роман. Любопытно узнать, как складываются мои отношения с Олесем. А никак. Отношения самые обыкновенные — ни драмы, ни трагедии. Встречаемся каждый день, говорим о том о сем — и без всякого подтекста. Думаю, меня не может упрекнуть ни в чем даже Зиночка, хотя она следит за мной во все глаза. Видимо, я уже научилась немножко скрывать то, что на душе. Тяжело, конечно, горько, но… что же мне, с собой кончать от несчастной любви?
Не пугайся. Это я так пишу потому, что вчера смотрела фильм — балет „Ромео и Джульетта“. Сначала идти не хотела, Дмитрий Алексеевич повел чуть не силком. Зато я была потом благодарна ему! Душа словно омылась.
У выхода столкнулись с Олесем и Зиной. Поговорили немного о фильме. Зине не понравился — зачем, говорит, Джульетта на одной ножке богу молится. Олесь ее оборвал. Все-таки я замечаю в нем какую-то скованность, словно хочет что-то сказать и не решается. А Зина… Не знаю, все-таки, что он нашел в ней? И зачем она работать пошла? Мне даже обидно за наше дело. Все это ей неинтересно, обязанности свои она выполняет небрежно, только и ждет, когда работа окончится. Вокруг нее Валентин увивается. Признаюсь, это меня насторожило, стараюсь не оставлять их вдвоем. И дела бы мне не было до них обоих, только Веру жалко Валька ведь не задумается „закрутить романчик“, если случай выпадет удобный. Как можно любить такого?
Как видишь, забот у меня хватает. Но по-прежнему львиную долю внимания требует наша работа.
После первых неудач наступило некоторое улучшение. Рассветову пришлось сдаться. Скоро начнутся у нас планомерные исследования. И знаешь, кто этому помогает? Олесь! Да, да, он самый! Добился того, что его официально включили в нашу бригаду, и плавки теперь будут проходить при его участии. Дмитрий Алексеевич подробно знакомит его с особенностями нашей технологии, чтобы не повторились прежние ошибки.
Дурочка я, дурочка! Ну, что мне из того? А внутри все просто поет от мысли, что буду работать с ним бок о бок! Но, пожалуй, если бы ты, Аня, видела его на работе, ты бы тоже восхитилась. Сколько силы, уверенности! Сколько мысли в его липе! Если бы не странное отношение к нему Рассветова, он давно бы занял пост куда более ответственный.
Вижу, вижу твою усмешку. Что ж делать, может, я и в самом деле пристрастна. Но ведь
Марина бросила ручку и спрятала лицо в ладонях. Сухие, без слез, рыдания душили ее. Не было рядом никого, кто бы мог подсмотреть, и она перестала сопротивляться нахлынувшему чувству отчаянья. Вскочив, она заходила по маленькой — восемь шагов в длину — комнате, Сжимая и разжимая переплетенные пальцы. «Олесь, Олесь, Олесь!..» — стучало в висках. До мельчайших черточек видела она перед собой его лицо.
Звякнул телефон. Марина рывком взяла трубку и хмуро бросила: «Слушаю!»
Звонил Виноградов, справлялся, кончена ли плавка.
— Заканчиваю обработку проб, скоро приду, — не слишком любезно ответила она и положила трубку.
Но мысли уже приняли другое направление. Снова присев к столу, не перечитывая написанного, она продолжала, торопясь закончить:
«Однако я несправедлива к судьбе — со мной все время рядом Дмитрий Алексеевич. Он далеко не тот сухарь, каким его считают другие и каким он мне самой казался. Вчера после кино у нас был прелюбопытный разговор о любви, долге, о цели в жизни. Не догадывается ли он о моих чувствах к Олесю?
Работать с Виноградовым приятно. Он не скрывает самого процесса мышления, и это заставляет работать мысль других. Трудно объяснить, как это происходит, но от общения с ним становишься как-то богаче.
А между тем, мы совсем разные люди. Его вот ничего не волнует, помимо работы, а меня так и тянет вмешаться в заводские дела. К примеру, был такой случай. В такой жаре, в какой работают наши сталевары, им нужно больше пить. Для этого здесь специально полагается сушеная соленая рыба. Ценится она как лакомство. Я сама пробовала — очень вкусно. И однажды Баталов „разделил“ привезенную рыбу — рабочим поменьше, а конторским и начальству побольше. Все возмущались, возмущались, да и рукой махнули. А я Леню Ольшевского подтолкнула. Такую карикатуру в „Заусенце“ закатили — с Баталовым чуть удар не сделался!
А Виноградов ворчал: „Не своим делом занимаетесь“. У него, и правда, все силы и способности собраны в один кулак. А это надо, ох, как надо! Ведь нам и в самом деле приходится пробивать себе путь чуть ли не кулаками.
Дело-то, конечно просто объясняется. Ведь, если опыты Виноградова докажут его правоту (а они докажут), встанет вопрос о том, чтобы менять технологию. Думаешь, это простое дело? Уже один нагоняй за испорченную плавку мы получили. Обидно — мы здесь ни при чем совершенно. Случись еще что-нибудь — воплей не оберешься. Боюсь, надоест это Виноградову, плюнет на все и уедет. Ведь не на одной „Волгостали“ свет клином сошелся. А на другом заводе могут создать условия лучше.
Я же не хочу, ох, как не хочу уезжать отсюда. И знаю, что зря, и ничего поделать не могу. Так и получается, что „ум с сердцем не в ладу“…
Родная моя Анечка! Пусть мама ничего не знает о моих сердечных терзаниях. Зачем расстраивать ее понапрасну? Все пройдет, „как с белых яблонь дым“ — обязательно прибавил бы Леня.
Когда Марина вышла из цеха, полная луна сияла над заводом, как огромный голубоватый фонарь, и в ее свете странно желтым и неярким огнем светили матовые шары на столбах. Завод ночью казался незнакомым, непохожим на дневной.
Синевато-оранжевое пламя, вырывавшееся из вагранки над крышей чугунолитейного цеха, казалось венчиком огромного цветка, расцветшего в ночи. Тут и там вспыхивали зарницами огненные отблески в стеклянных крышах прокатных цехов. Мартеновские трубы вонзались прямо в небо, и прозрачные султаны дыма не закрывали летних звезд.
Высокие тополя на главной аллее, проходившей из конца в конец завода, чутко прислушивались к ночным звукам: мощному, сдержанному дыханию паровых котлов в котельной завода, к тяжелым ударам слитков на рольгангах блуминга… Массивное здание заводоуправления прижалось к земле слепой громадой, и только во втором этаже у диспетчера завода светилось окно.
От политых на ночь кустов зеленой ограды тянуло свежестью, сильный запах фиалки и табака вытеснил извечные заводские запахи — горящего каменного угля, мазута, гари, окалины…
За ярко освещенными проходными воротами сразу начиналась ночь. Площадь перед заводом была безлюдной, границы ее тонули во мраке. Марина опустила письмо в почтовый ящик у ворот и смело шагнула в темноту, но тут же приостановилась. Не замеченный в первую минуту, со скамьи под деревом у проходных встал кто-то в белом и направился к ней. К своему великому удивлению, Марина узнала Тернового.
— Олесь? Ты откуда? Ты же не работаешь сегодня?
— Я не с работы. Задержался в институте. Экзамен сдавал. Позвонил в операторную, как смена, заодно узнал, что ты еще работаешь. Решил подождать.