Белее снега, слаще сахара...
Шрифт:
– Я бы сказала – худая, как палка, - огрызнулась госпожа Любелин.
Ссора надвигалась, как ураган, и я протолкнулась на несколько шагов вправо, чтобы не оказаться в самом эпицентре.
Но урагана не случилось, потому что в этот самый момент в город въехали красные сани, застланные медвежьими шкурами, запряженные шестеркой белоснежных лошадей.
Король сидел в красных санях, глядя перед собой, и даже не соизволил помахать рукой или улыбнуться.
– Похоже, он не рад, что женится! – хихикнула госпожа Любелин. – Говорят, у него отвратительный характер!
– Будет отвратительным, когда собственные
– А вам все бы сплетничать! – возмутилась госпожа Блумсвиль, срывая шаль и размахивая ею, как флагом.
Зазвонили колокола, горожане восторженно завопили, а невесты выпустили из озябших рук голубей. Музыканты старались вовсю, но флейты тонули в шуме людских голосов и колокольного звона.
Перепуганные птицы взмыли в небо белоснежным облаком, но одна метнулась из белой стаи и села на облучок королевских саней. Странно, но это был не голубь, а какая-то другая птица – мелкая, как воробей, но со светлым опереньем и длинным раздвоенным на конце хвостом.
Король, укутанный в горностаевую шубу, вдруг подался вперед и протянул руку, словно желая схватить птицу. Но белая птаха взлетела, едва не задев крыльями его носа, поднялась над толпой, сделала круг и… уселась мне на плечо, блестя черными глазами-бусинками.
Это походило на чудо, и я точно так же, как король, протянула руку к бесстрашной птице.
Она вспорхнула и скрылась в считанные секунды. Я проследила ее полет и встретилась взглядом с королем.
Он был очень молод. Гораздо моложе, чем я думала – что-то около двадцати пяти, если не меньше. Темно-русые пряди, торчавшие из-под шапки, придавали ему задорный, мальчишеский вид. Но вот выражение лица было вовсе не мальчишечьим. Резко очерченные скулы, упрямый выдающийся вперед подбородок с ямочкой, сурово стиснутые губы, почти черные брови – прямые, вразлет, как черные крылья, и глаза – синие-синие, словно зимнее небо, когда мороз. Синие и такие же холодные…
Наши взгляды встретились, хмурое лицо короля оживилось, синие глаза вспыхнули, загорелись…
И тут я узнала его, и сердце трусливо дернулось – трепыхнулось, как заячий хвостик. Я попятилась, но сзади напирали, и мне никак не удавалось скрыться.
– Мейери, ты куда? – спросил удивленно Филипп.
– Вспомнила об одной очень важной вещи, - ответила я, не сводя глаз с короля, а он уже ухватился за край саней, будто собирался выпрыгнуть.
Мне, наконец, удалось растолкать тех, кто стоял сзади, и я провалилась в людскую толпу, как в сугроб.
Усиленно работая локтями, я пыталась поскорее выбраться из этого сугроба, когда над площадью прозвучал голос, который перекрыл и звуки флейт, и грохот барабанов, и даже звон колоколов:
– Хватайте её! Вон ту, смуглую! – крикнул король, и я прибавила ходу, сожалея, что не могу улететь в небо, как белая пташка.
Но люди, только что обступавшие меня плотной стеной, отшатнулись и разбежались в стороны, а я осталась одна посреди площади. Я заметалась, пытаясь юркнуть в толпу и скрыться, но меня не пускали, шарахаясь, как от зачумленной.
Повинуясь приказу короля, гвардейцы пустили коней галопом, и окружили меня, преграждая путь алебардами.
– Следуйте за нами, барышня! – приказал старший из них – в высокой меховой шапке с красным плюмажем.
Убегать было сущим безумием,
Смешно пытаться обогнать лошадь. Меня настигли в два счета, и кто-то из гвардейцев без особых церемоний схватил меня за воротник полушубка, приподнял за шкирку, как котенка, и бросил поперек седла.
– В замок! – скомандовал старший, и всадники повернули коней.
Я брыкалась, но без толку. Мимо промелькнули полозья красных саней, а потом замелькали лошадиные копыта, гулко стучавшие по утоптанному снегу. Лука седла больно врезалась в живот, и эта боль привела меня в чувство.
– По какому праву меня задержали?! – завопила я. – Это произвол! Я буду жаловаться!.. – и тут же замолчала, понимая глупость своих угроз.
Жаловаться на короля? Кому? Небесам святым?..
Гвардейцы не ответили мне, и спустя пять минут мы въехали во двор замка Арнема. Двое дюжих солдат подхватили меня под локти и потащили вверх по лестнице. Не в подвальную тюрьму – и на том спасибо.
– Это ошибка, ошибка! – попробовала убедить их я. – Я не сделала ничего плохого! – но с тем же успехом можно было умолять о снисхождении каменные стены.
Меня привели в комнату на втором этаже и оставили одну. Выждав немного, я попробовала открыть дверь, но она оказалась запертой. На окнах – решетки, я обнаружила их, открыв ставни и отдернув шторы.
Комната использовалась под кабинет – здесь были кресла и письменный стол, секретер со множеством ящичков, запертых на ключ, и диван, на котором так удобно подремать, когда заработался за полночь. На секретере стоял бронзовый бюст высотой в две ладони. Я приблизилась, с опаской рассматривая его. То самое лицо – с высокими, резко очерченными скулами, волевым ртом и упрямым подбородком. Неизвестному мастеру удалось даже передать настороженный взгляд и чуть нахмуренные брови. Нет сомнений – это был скульптурный портрет короля.
Я несмело провела пальцем по бронзовому лбу и носу статуэтки, коснулась сурово стиснутых губ…
Король Иоганнес! Кто бы мог подумать!..
Мне стало жарко, и совсем не потому, что в комнате было натоплено.
В коридоре раздались шаги, потом повернулся в замочной скважине ключ, дверь распахнулась, и на пороге появился тот, чей портрет в бронзе я только что разглядывала.
Король. В горностаевом плаще, в темно-красной стеганой куртке, в меховой шапке, делающей его похожим на разбойника из детских сказок. За его спиной маячили слуги, с любопытством залядывая в комнату поверх монарашего плеча, но его величество пинком закрыл дверь, оставив любопытствующих снаружи, снял и бросил на диван шапку, туда же швырнул плащ и повернулся ко мне, скрестив на груди руки.
Сурово сжатые губы, которые я только что гладила отлитые из металла, скривились в некое подобие улыбки, но синие глаза (ах! их цвет не смог бы передать даже сапфир, куда там бронзе!) были холодны.
Король окинул меня взглядом и сказал:
– Ну, здравствуй, Головешка. Я же говорил, что мы встретимся.
2.
Он смотрел на меня в упор, а я не могла отвести взгляда, только теребила рукавицы.
– Судя по всему, ты меня узнала, - заметил король.