Беги, Люба, беги!
Шрифт:
— Леонид, — окликнула я, — вы не могли бы оказать мне любезность? — Золотоволосый Ленечка вежливо улыбнулся и выразил такую готовность. Сделав самое беззаботное лицо, на какое я сейчас была способна, попросила: — Неловко вас беспокоить, но не могли бы вы подвезти меня до станции? Стас сейчас занят, а мне очень нужно...
Ленечка не стал впадать в раздумье и согласно кивнул. Через пару минут он выкатил за ворота свою «Ниву», и мы тронулись. Путь до станции много времени не занял.
Прощаясь, я протянула Ленечке
— Передайте, пожалуйста, Стаське... Попросите ее не обижаться.
В глазах его мелькнуло удивление. А я махнула рукой и спустилась к платформе.
Когда я подходила к своему подъезду, была глубокая ночь, во всем доме не светилось ни единого окна. Настороженно прислушиваясь, поднялась по лестнице. Вокруг царила полнейшая тишина. Оказавшись перед дверью, я несколько секунд стояла, закрыв глаза. Потом взялась за ручку. Дверь оказалась не заперта... Задержав дыхание, я окунулась в глухую темноту коридора. Положила баул на тумбочку и неслышно шагнула к открытой двери гостиной. На диване сидел человек.
— Здравствуй, Фарух, — тихо сказала я.
— Здравствуй, — отозвался он. — Я тебя ждал.
– Я шагнула в комнату и осторожно опустилась в кресло.
— Стас сообщил?
— Да, позвонил. Он был растерян и очень беспокоился, но я сказал ему, что все в порядке...
— Правильно, — вздохнула я.
Мы замолчали. Оглушительно тикали часы на стене, равнодушно отмеряя стремительно тающие мгновения. Наконец звук этот сделался невыносимым.
— Это твоя работа? — Глаза привыкли к темноте, ил увидела, как он едва заметно кивнул. — Но почему? Я не могу поверить, Коленька, не могу! Только не ты!
Он усмехнулся:
— Когда-то я бы и сам не поверил... Но так случается, и по-другому нельзя... Когда убили мою мать, в милиции долго рассказывали об отсутствии улик и свидетелей. Тогда тем же вечером я вышел на улицу. Через три дня я его нашел...
— И что же потом?
— А потом стал работать. Сначала конверт с предложением. Соглашаешься или отказываешься... Если соглашаешься, то выполняешь все условия на сто процентов.
— Тигрин знал, кто ты?
— Конечно, нет! — Коля рассмеялся. — Чего бы я стоил, если бы кто-то это знал? Найти меня не просто, и находит тот, кому очень нужно. Моя услуга стоит дорого.
— Так откуда он о тебе узнал? — щеки мои пылали от мысли, что разговора этого не может быть, потому что не может быть никогда... Но была я, был Коля, была моя комната. И грохочущая стрелка часов, безжалостно крошащая секунды.
— Когда провалились самодеятельные попытки Касаревской, она просила его разыскать Фаруха. Он понял, что она не остановится, и испугался. Потому и хотел, чтобы ты уехала.
— Это его так боялся Олег? — нахмурилась я, но Коля неожиданно покачал головой. — Нет? Кто же ему звонил?
— Я, — отозвался Ферапонтов.
Мне показалось,
— А Касаревская?
— В конце концов, ей удалось сделать предложение и без помощи Тигрина.
— И что она... хотела?
— Я получил двойной заказ. На тебя и на Мамонова. Касаревская знала, что играет с огнем. Впрочем, именно это ей и нравилось. И она не любила мелочиться.
Я вспомнила о снимке из семейного альбома, что нашла в квартире на Донской, в квартире Ферапонтова.
— Это она тебе передала мою фотографию? Откуда она у нее? — Коля долго не отвечал, я повысила голос: — Откуда?
Я знала, что услышу. И я это услышала.
— Олег дал.
Неожиданно Ферапонтов потянулся и взял стоящую рядом спортивную сумку.
— Через неделю я получил сразу три заказа, с оплатой вперед... — глухо сказал он. Расстегнув «молнию», вытащил несколько пачек долларов. — На саму Касаревскую, на твоего мужа и... на тебя.
— От кого? — совсем теряя здравый смысл, охнула я.
— От Мамонова. Он пожелал обрубить все концы красиво и разом... — Ферапонтов положил деньги на журнальный столик. — На тебе я заработал дважды.
Я подумала, что сейчас самое время упасть в обморок и ничего не слышать. Но упасть туда у меня не получилось ни разу в жизни, нe вышло и сейчас.
— Теперь скажи, была ли у меня хоть одна причина отказываться? — глядя мне прямо в глаза, тихо спросил он. — К тому же... они бы нашли кого-нибудь еще. А теперь, — он махнул рукой на столик, — теперь это твое.
— И сколько же я стою? — хмыкнула я.
— Такса обычная — десять тысяч баксов.
Колька вдруг опустился на пол возле кресла и уткнулся лбом мне
в колени. Я положила руки ему на голову и прижалась губами к затылку. И, кажется, только сейчас поняла, что же такое желание умереть. Я готова была отдать жизнь, если бы смогла хоть что-нибудь исправить.
— Если б ты могла понять, — вдруг глухо зашептал он, прижимая мои ладони к своим пылающим щекам, — что это такое: сидя там, за стеной, знать, что ты тут, с ним! Господи, как я его ненавидел! Квартиру другую купил, чтобы хоть иногда избавляться от этой муки. Но не возвращаться сюда не мог. И все время видел один и тот же сон: я встаю, беру пистолет, прихожу сюда и выпускаю пулю ему между глаз.
— Но ты выстрелил в затылок.
— Жизнь бы отдал, чтоб сделать это! Но я знаю, ты все равно его любишь.
— О чем ты говоришь? — нахмурилась я. — Мой муж мертв.
— Нет, — покачал головой Коля, и волосы едва не зашевелились у меня на голове. — Твой муж жив.
— Что это значит? Я сама хоронила Олега!
— У того, кого ты похоронила в закрытом гробу, не было лица... Ты разве не знала? Там были его документы, одежда, его любовница... но Олега там не было. Его опознавал Доценко. Он знает, что твой муж жив.