Бег по краю
Шрифт:
–Тебе получше?
– Да, – слабый кивок.
– Палата хорошая, светлая…
Опять еле заметный кивок.
Цветы на окне в этом изоляторе для постирушки пелёнок. Кактус, ощерившийся всеми своими колючками… Декабрист вдруг багрово зацвёл по весне… Красуется на ледяном поле белой кафельной плитки… Окно огромное, как витрина… За окном море…
– Выбрось меня в море!
– Где это она увидела море? – спросила Лидия Андреевна мужа…
– Васечка, где ты видишь море?
– Как где? Вот там! – слабый кивок за окно…– Выбрось меня в море, мне больно.
Слёзы наворачиваются, бегут по щекам, будто это и не слёзы вовсе,
–Ты мой кисик, любимый, самый любимый, ты моя зайка!
Почему в жизни мы так мало произносим этих слов? Шершавые старческие обезвоженные руки, кожа с которых сползает, как береста с берёзы, а под ней – новая кожа, розовая, не больная совсем. Помазать эти руки растительным маслом… Гладишь, гладишь, еле сдерживая слёзы, пытаясь удержать мгновения и не веря, что не удержишь. Не судьба. Поезд приближается, лязгает и грохочет…
– Нет, это тебе, – слабые руки пытаются наклонить пузырёк с маслом и гладят твои руки, льют масло растительное тебе на ладони, ласкают твои кисти…
– Это тебе… – последнее, что могут ещё дать.
Потом притягивают тебя за шею – и вот ты уже качаешься на родной груди, задыхаясь от слёз… Качаешься, словно на волнах, будто плывёшь… Теперь мы плывём вместе. Впереди бескрайнее море, бесконечное в своей конечности. И безвозвратности… Руки гладят тебя по волосам.
– Тебе больно? Я тебя ударила? Я тебя люблю. Забери меня отсюда. Я тебе никогда не прощу, что ты привезла меня сюда. Ты убила меня…
– Да тебя бы уже дома не было.
– Ну и что? Выкинь меня в море.
43
Когда она пришла на другой день, то увидела на кровати, где лежала женщина с онкологией, Василису. Кровать была высокая и удобная, по краям неё были подняты бортики из металлической трубки, напоминающие те, что в новых импортных купейных вагонах приделаны к верхним полкам. Руки дочери были привязаны к кровати рваными серыми тряпками от простынок. Лидия Андреевна было собралась немедленно устроить скандал, но потом поняла, что Василиса, видимо, хотела встать или шевелила рукой, и врачи боялись, что она нарушит тонкую струйку раствора, капающего в вену. Одна рука была фиолетово-багровой, надувшейся... Капал по росинке физраствор… Голубые вены, точно весенние ручейки талой воды, сбегающие с пригорка от припекающего солнышка; огромный чёрный синяк, будто чернильное пятно на руке неряхи-первоклашки… Какие-то очень осмысленные взрослые фразы, и снова – провал в небытие, туда, где синее море с пенными барашками слёз на гребне…Тихий плеск прибоя и юное тело, которое так легко входило в эту воду, совсем не пугаясь неровных камешков под ногами…
Лидия Андреевна испугалась, что врачи перетянули руку так, что вырубили кровообращение. Она тут же ослабила измочаленный жгут на правой руке и отвязала левую. Пошла к медсестре. Вернувшись, увидела, что капельница в одно мгновение оказалась выдернута освободившейся левой рукой.
– Ты мой кисик, ты мой зайчик, любимый! Самый-самый любимый!
– Я тебя люблю! –
– Ты моя сладкая, любимая!
– Уведите маму, уведите! Уходи отсюда! Они тебя здесь убьют! Не смотри! Забери меня отсюда, меня здесь мучают…
– Тебя больно?
– Очень больно! – И ничего, уже ничегошеньки нельзя сделать, ни отменить, ни исправить, как нельзя отменить приход зимы, как нельзя отменить старость.
Пришла санитарка, злобно посмотрела на Лидию Андреевну и прогавкала:
– Что сидишь, мамаша? Ты сюда ухаживать пришла или сидеть? Вылей-ка мочу! Нам ваши родственники не нужны!
44
Содержание мочевины и креатина нарастало день ото дня… Почему, Лидия Андреевна понять не могла. Что они там ей вкололи? Сказали, что через три дня надо будет поехать на консультацию к нефрологу, взяв карту.
Через три дня дали в руки историю болезни и велели ехать в другой район в поликлинику при больнице, специализирующейся на болезнях почек. Поехала. Пришла в поликлинику. Там говорят:
– Мы вас без талона не примем.
– Какой талон? Я из 1-й градской, врач звонила вашему, вот время написали: 12-20.
– Никто вас без талона не пустит. Приходите утром и берите талон. Сходите к 39 кабинету и посмотрите, какая там очередь.
Лидия Андреевна пошла к кабинету. Очередь была там человек сорок. На неё посмотрели насторожено.
– Да я спросить только.
После того, как вышел очередной пациент, заглянула в кабинет:
– Извините, меня прислали на консультацию из 1-й градской. У меня дочь в тяжёлом состоянии. Они вам звонили с просьбой посмотреть анализы.
– Кто звонил? Их начмед должен был написать письмо нашему начмеду с просьбой о консультации. После этого наш врач в какой-нибудь день сможет выехать в вашу больницу. Без этого мы ничего смотреть не будем.
– Да вы что, смеётесь? В какой день? Завтра суббота. У меня дочь умирает! Ну, неужели нельзя просто анализы посмотреть? – заорала Лидия Андреевна, срывающимся на плач голосом.
Врач вышла в коридор из кабинета, нехотя взяла из рук Лидии Андреевны карточку, открыла и тут же сказала:
– А такие анализы ерунда. Это не по нашей части. Пусть у себя ищут. Почки – это вторичное, – отдала карту Лидии Андреевне и, пригласив очередного пациента, захлопнула дверь.
Жизнь катилась, как снежный ком… Ком всё рос и рос, катился к краю, увлекая за собой новые снежные и ледяные глыбы, грозя обрушиться и погрести под собой их старенькую, застиранную и выцветшую, но всегда чистую и отутюженную жизнь.
Дочь сначала перестала пить таблетки, говоря, что её тошнит. Потом перестала есть. Уже четвёртый день она жила на глюкозе. Капал по тоненькому шлангу в синий весенний ручеёк часами раствор… Капал и капал… Лидия Андреевна очень боялась, что раствор внезапно закончится и разгильдяйки-сёстры пропустят этот момент. Глотать пищу Вася категорически отказывалась, слабо качая головой, почти одними серыми, словно набухшие дождевые облака, глазами; осторожно, точно боялась повредить или разбить, поворачивала голову: видимо, её на самом деле тошнило и она просто боялась мотать головой сильнее.