Бег по краю

Таланова Галина

45

Девочку, наконец, решили кормить через зонд. Лидию Андреевну вытолкали из палаты. Она сидела в коридоре, слушая душераздирающие крики дочери, в то время как специалист из реанимации ставил ей зонд, зная, что другого выхода нет, что кормить, наверное, надо, а иначе вся пища просто срыгивалась, и это был единственный способ кормления. Она еле удерживала себя от желания ворваться в палату и заорать: «Прекратите мучить мою девочку!», но понимала, что никогда себе не простит, если её дочь погибнет от истощения. Ей было велено назавтра купить питательную смесь в аптеке. Она позвонила Андрею, чтобы тот купил эту самую смесь.

Зайдя в палату, она замерла от предчувствия, что это конец. Василиса лежала

с пластиковой трубкой в ноздре, прилепленной лейкопластырем. Асбестовое лицо запрокинуто; глаза захлопнуты и веки сморщились, будто цветки у белой лилии в поздних сумерках; скулы обострились… Через зонд ввели при ней сначала воду, потом отсосали какую-то жидкость, по цвету напоминающую чёрный кофе, после медленно стали вливать холодный куриный бульон, который она сварила, затем – какую-то питательную смесь. Она почему-то вдруг подумала, что этим кормлением ничего не изменишь, только измучаешь…

Пришёл Андрей и принёс смесь на завтра. Суточный рацион смеси стоил двадцать пять процентов его месячной зарплаты. Лидия Андреевна подумала, что несколько дней они смогут продержаться, а там надо будет выяснять, чем можно ещё помимо бульона кормить девочку.

После кормления Вася вроде бы как задремала… Лидия Андреевна побежала домой варить бульон и обед своим мужикам.

Когда она снова пришла, то даже удивилась, увидев Василису. Вася лежала довольная и смотрела ожившими, похожими на небесные незабудки, глазами: только сердцевинка у них была не жёлтая, а чёрная, как ночь… Как сообщила ей медсестра, через два часа после кормления зонд был выдернут через ноздрю… При этом, видимо, Вася разодрала себе весь пищевод, и рядом с подушкой расплывалось тёмно-коричневое пятно то ли желчи, то ли крови. Подушка была скинута на пол. Лидия Андреевна попыталась подложить подушку под голову. Вася резко дёрнулась и энергично замотала головой, будто вытряхивала из уха, попавшую в него воду. И жалобно сказала:

– Меня хотели удушить этой подушкой. Уходи отсюда скорее, а то тебя здесь тоже задушат или убьют. Меня здесь мучают, забери меня отсюда, забери меня домой!

– Ладно. Завтра.

– Нет! Нет! Сейчас! Сейчас! Сейчас! Сейчас! Сейчас!

– Ну, что ты, мой кисик! Всё будет хорошо, ты скоро поправишься… У тебя будет совсем другая новая и счастливая жизнь, семья… Ну, куда же я тебя сейчас заберу, скоро ночь, ты ослабла и не дойдёшь до машины.

– Забери! Забери! Ну, пожалуйста, забери! Где папа? Пусть он заберёт! Позови его! Позови Илью! Заберите! Заберите немедленно!

Лидия Андреевна на ватных ногах опрометью отступила в коридор в поисках дежурного врача. Нашла:

– Почему вы не сделаете ей успокоительное?

– Так только хуже может быть! Сердце встанет. Ей же лучше сейчас. Вы же видите! И глаза нормальные совсем. Не надо успокоительного.

46

У Лидии Андреевны было состояние человека, идущего по тонкому льду, давно сковавшему реку; он внезапно начал хрустеть под ногами: ещё ничего нет, но уже знаешь, что дальше ступать опасно. Лёд трещит под ногой, точно случайно наступила на кинутую ребёнком под ноги пластмассовую погремушку… Ещё шаг – и откроется зияющая ледяная пасть, что проглотит тебя, словно акула замешкавшуюся рыбину… Она осторожно ступает по трещащему насту, зная, что половодье неизбежно: только бы успеть проскочить вовремя до схода снега! Чувство, что она буквально повисает между берегом, на котором копошится суетливая, давно набившая оскомину жизнь, и ледяным омутом, было настолько сильно, что Лидия Андреевна ничего не могла делать, сидела в кресле, как парализованная, не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой.

47

На следующий день врач радостно сообщила, что Васю забрали в реанимацию. Лидия Андреевна облегчённо вздохнула. Впереди были выходные, дежурных врачей не намечалось, а в реанимации, конечно, остаётся присмотр… Она ушла домой и впервые за несколько последних дней спала спокойно, видимо, взяла своё усталость, как тяжёлый рюкзак, пригибавшая её к земле. Ей всё время в последние недели казалось, что она идёт по просёлочной дороге своего детства, когда не было никакого асфальта, и ноги её обуты в высокие мужские сапоги, в которых обычно рыбачат,

браконьерски шугая рыбу из прибрежных кустов в небольшую сетку, ботая по ним палкой… Сапоги увязали в размытой частыми и затяжными осенними дождями глине. Впечатление было такое, будто бы в эти сапоги положили свинцовые стельки. Ноги разъезжались, развезённое месиво наворачивалось на них – и она с трудом вытаскивала их по очереди из размякшей глины. А тут она будто провалилась в какую-то спасительную прохладу у голубого моря… По берегу шелестел ласковый ветер, сдувая с насиженного места песчинки, напоминающие ей о минутах… Минут было много… Время без конца и края. Песчинок было не пересчитать. Можно взять вспотевшими пальцами щепотку раскалённого песка, насыпать его в ладонь, легонько зажать в кулаке – и смотреть, как он медленно утекает тонкой струйкой сквозь прижатые друг к другу суставами фаланг пальцы. Нежно шептал прибой, как когда-то Андрей в их совсем недавней юности; лениво катались по песку волны, разглаживая и утрамбовывая осыпающиеся и непонятные вмятины, оставленные человеческими ногами… Она проваливалась так иногда когда-то в молодости, оказавшись на пляже… Очнёшься – и не можешь понять, то ли это был всего лишь кратковременный сон, то ли она действительно лежит у моря, бирюзового и полупрозрачного, убегающего своей спокойной глубиной в далёкое неизвестное.

Она очнулась от пронзительного телефонного звонка, поначалу приняв его за трель будильника. Трезвон безжалостно резал чёрное утро властным, требовательным визгом… До рассвета, до начала отбеливания сумрака, медленно обесцвечивающегося, будто хлорсодержащими реагентам, было ещё далеко. Она вздрогнула и почему-то подумала, что звонок чем-то напоминает ей сигнализацию… И почему она этого никогда не замечала? Попав правой ногой в левую тапку, резко, точно усевшуюся на ноги кошку, скинула её на пол и прошлёпала босыми ногами к аппарату.

– Лидия Андреевна! – сказали в трубке. – Два часа назад ваша дочь умерла. Вскрытие будет лишь в понедельник, а справка – только после двух часов дня. Тогда же вы можете забрать тело. Я уж не стала вам звонить ночью…

Нависавшая огромная лавина рыхлого, но тяжёлого снега, в одно мгновенье сползла с горы. Всё. Она оказалась замурованной в белой, обжигающей вековым холодом глубине, что залепила глаза, нос, рот и уши… Она неуклюже барахталась, пытаясь разгрести навалившуюся на неё ватную глыбу и как-то прорыть туннель к выходу, суча лапками с намотанной на них собственной паутиной, как паук, упавший в молоко.

48

На другой день после похорон Лидия Андреевна посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась: из зеркала глядела измождённая старуха с нечёсаными волосами, удивительно напоминающими паклю, торчащую из стены в их старом деревенском доме.

Глаза ввалились, словно могилы после схода снегов; скулы обтянулись, будто пергаментом; под глазами – синюшные круги, точно пятна после кровоизлияния.

Лидия Андреевна не могла сказать, что она не спала. Спала, только вот просыпалась с одной и той же непереносимой мыслью, что проснулась, сон кончился, трясла головой – и возвращалась в свою голубую комнату, покрытую предрассветным сумраком. За окном была ещё чернильная мгла, летел клочьями разорванных писем белый снег. Она, буквально ковыляя одеревеневшими ногами древней старухи, шла на кухню, шаркая шлёпанцами по паркету, будто натирая его. Наливала чайник и через силу начинала готовить завтрак своим мужикам…

На работе Лидия Андреевна совсем не могла сосредоточиться. Мысли разбегались, как выпущенные из морилки муравьи. Не слышала, что рассказывают коллеги и говорит начальство. Потом внезапно приходила в себя, возвращалась к реальности. Все мысли юлой елозили на том, что и как она не правильно сделала. О происшедшем по молчаливому сговору не говорили…

49

Лидия Андреевна вспоминала, когда уже у неё начался серьёзный разлад с её девочкой. Может быть, тогда, когда она, боясь за неё и не желая обременять себя новыми проблемами, страшась, что она потеряет дочь, начала ревновать Васю ко всем знакомым, к их телефонным звонкам, походам в кино и театр, прогулкам. Это было нелепо, но, даже понимая это, Лидия Андреевна ничегошеньки не могла с собой поделать.