Бег по краю

Таланова Галина

Фёдор рассказывал им о режиссёре и о том, какой глубокий смысл тот заложил в свой фильм. Лида слушала и в глубине души удивлялась, как так можно всё понять и разгадать. Прямо не фильм, а чемодан с двойным дном и кодовым замком! Замок видишь, а двойное дно нет. У неё от фильма осталось чисто эмоциональное потрясение, ожог до волдырей, всё болит, мокнет и не заживает.

А потом стал читать свои стихи.

* * *

Бабье лето ещё впереди,

Серебрится в лучах паутина,

Что

не сбили, лупцуя, дожди.

Вся иссушена – в трещинах – глина.

Но уже леденеет к утру

Выдох озера, севший на травы.

Этот выдох с щеки не сотру…

Режет слух крик вороны картавый:

Оседлала слабеющий сук,

Что не выпустил листья по маю.

Сохнет тополь, таивший недуг,

Наклоняясь к земле, ближе к краю.

Сохнет тополь, ветвями сучит

И ломает усохшие пальцы.

И, качаясь, ворона кричит,

Что мы все в этом мире – скитальцы.

* * *

И жизнь нельзя остановить.

Проходим мы,

Но время вечно.

И Бога нечего гневить

Лишь тем, что жили не беспечно,

Что всё пытались ухватить

Звезду, летевшую под осень,

Что успевала осветить

И нас, и вас…

И свет тот носим

В заблудших душах,

В суете

Зовущих собственное эхо…

И видим тут же в темноте

Лес рук,

Чья цель – флажок успеха.

Лида боковым зрением посматривала на этого высокого красивого молодого человека и чувствовала, что внутри неё зарождаются странные и пугающие её эмоции, вырастающие, будто подснежники из-под только что сошедшего снега, когда ещё нет никакого намёка на зелёную шелковую траву. Подснежники вытягивают свои шеи, словно желторотые мокрые птенцы к весеннему солнцу.

Приятель Андрея был явно его умнее и интереснее. Речь его завораживала, словно огонь в камине: смотреть бы и смотреть, чувствуя, как по телу распространяется успокаивающее тепло. Огонь весело облизывает высохшие ветки прошлой жизни, норовя забросать искрами половицы у открытой дверцы… Раздави ногой скорее, видишь, вон ту, что упала слишком далеко, не на металлическую подкову! Зачем стоишь и смотришь, как медленно чернеет краска на половице, поднимая ещё еле различимую струйку дымка?

И вот уже у Лидочки ёкает сердце, будто она оступилась и летит кубарем вниз с осыпающегося под ней обрыва, на дне которого притаилась прошлогодняя листва. Впрочем, откуда у Лидочки может быть прошлогодняя листва?

Деревья только ещё выбрасывают клейкие копья своих листочков… Вся жизнь пока – невспаханное поле, поросшее молоденькой травой, по которому идти и идти… И так хочется прийти к другому концу поля не утратившим своих детских иллюзий о том, что жизнь прекрасна и ты обязательно отыщешь свой цветик-семицветик, чтобы загадать самые несбыточные желания. И они однажды сбудутся. Только надо понять, какие желания для тебя главные.

Но Фёдор нравится ей всё больше. Он взрослый и такой загадочный, в отличие от хилого Андрея, похожего на растение, которое запрятали в подпол, подальше от яркого света. Андрюша же совсем мальчик! Она почему-то всё ещё воспринимает своих ровесников как детей. Ей казалось, что и Фёдор симпатизирует ей. Было только одно «но»… Фёдор был женат, имел пятилетнего сына и жил у тёщи. Его мать обитала в далёком уральском городке с двумя взрослыми дочерьми и внуками в одном доме. Как она поняла, раз в год Фёдор приезжал в гости к матери, но оставаться надолго там не было никакой возможности. В их город он отправился за дипломом, ещё будучи студентом женился, устроился здесь на работу, да так тут и осел.

Она не знает: любил ли он свою жену, но по обрывкам его фраз и фрагментов поступков поняла, что он помогал той по дому, регулярно ходил за ребёнком в детский сад и за продуктами, копал огород у тёщи на даче и ездил с тестем на рыбалку. То есть был весомым элементом чужого семейного уклада. Сама же Лида была воспитана в понятиях, что семья – это святое, твоя половинка даётся тебе одна на всю жизнь и надо терпеть всё ради семьи. Конечно, случаются неправильные половинки, которые и не половинки вовсе, а так… Двое соприкасаются своими зазубринами, но чтобы подойти друг к другу, как ключ к замку… Стало быть: «На чужой каравай рот не разевай»…

Она и «не разевала». А Андрей опрометчиво ей рассказывал с восторгом о своём старшем друге, ничуть не чуя забрезжившей опасности.

Однажды Андрей даже позвал его на шашлыки на дачу в их маленькую студенческую компанию. Было очень весело. Ребята наперегонки бегали в ластах: кто быстрее добежит до дерева и вернётся обратно. Фёдор бегать отказался. Сидел в их веселящейся компании, то и дело взрывающейся фейерверком света. Был в толпе, но где-то далеко, смотрел отсутствующим взглядом на серебрящееся рыбной чешуёй искусственное море, в котором купался оранжевый буёк заходящего солнца, казалось, что он будто мерял шагами расстояние до этой береговой черты… Но по пробегающим по лицу теням, словно от света, выскальзывающего из светящихся заплаток быстро сменяющихся окон бегущего состава, поняла, что он не на воду смотрит, а куда-то в своё прошлое, куда нет хода никому…

А потом он взял в руки гитару… И сердце заныло в тревожном предчувствии, что она, будто никудышный бродяга, завлекаемый русалочным пением, попалась в невидимые тенёта, что натягивают с замиранием сердца и боязнью, что рыба проплывёт мимо, но рыба уже попалась и запутывается в них всё больше, погружаясь в неизвестность. Это она – звезда, что должна гореть в чёрной пустоте вечности, освещая дорогу сбившемуся с пути. Это об их несбывшемся: «Белой акации гроздья душистые ночь напролет нас сводили с ума…» Голос уплывал под чёрный купол неба, сердце сжималось в предчувствии боли, глаза всматривались до спазм и лёгкого головокружения в медленное перебирание струн… Почему-то подумалось: «Чем виртуознее скрипач, тем слаще скрипка стонет…» Несбывшееся вырастало, словно зачатый ребёнок, но она знала, что родиться ему не суждено, и от этого слёзы наворачивались на глаза – и они блестели в темноте, ровно роса на распахнутых цветах.