Бег по краю
Шрифт:
На похоронах одноклассницы классная обняла Олега за плечи и отправила домой. Учительница сказала тогда: «Не делайте из одной трагедии другую». Девочку отпевал пьяный в дрезину чёрный попик, маленький, горбатый и страшный, как Карабас Барабас… Василиса слышала, что таких, как погибшая, не отпевают… Но почему-то её набожная мать брала этот грех на душу...
Может быть, этот поступок девочки был оттого, что молодость ещё не верит, что всё окончательно и бесповоротно; ей кажется, что всё просто не всерьёз? Как игра какая-то? Но нет, совсем не была похожа растрёпанная и запыхавшаяся девочка, бегущая по городу, на играющих в горелки. Василиса потом несколько лет словно прокручивала в замедленных кадрах эту историю. Одноклассница, бывшая настоящей серой облезлой мышью, которую никогда не замечали окружающие, вдруг выделилась из толпы детей, пугая их страшной реальностью будущей жизни: ниточки её, оказывается, так просто можно оборвать в любой момент…
31
Василиса
Она стояла рядом с бабкой, стараясь не смотреть на жёлтое, сморщенное, будто печёное яблоко, лицо, лежащее в небесно-голубом ящике с оборками и обрамлённое васильковым шёлковым платком с какими-то белыми разводами, напоминающими парашюты одуванчиков, парящие над озером; просто смотрела в пространство, ушла в себя…
Думала о том, что вот эта страшная бабушка тоже когда-то была девчушкой, перед которой вся жизнь лежала раскатанной скатертью и казалась бесконечной, будто бескрайние российские просторы. А пролетела, как брошенный мячик в детской игре. И не поймали, и обратно не кинули… Пролетела мимо протянутых рук в кусты колючего шиповника, растущего средь зарослей чертополоха под забором. Да ещё волосатая крапива выросла, как страж на пути, ощерилась всеми зубьями своих листьев. И не сунешься. Девчушка кого-то страстно любила, выходила замуж, в муках рожала детей, строила дом и выращивала огород, постепенно превращаясь в дебелую бесформенную тётку, всё меньше обращающую на себя внимание, но чей молодой лик всё явственнее проступал в её детях и внуках. Да, она умерла, но оставила частичку себя в них. И в этом была мудрость жизни и её жестокость. Словно выполотый никчёмный сорняк проявлял свою живучесть и продолжал буйно куститься молодыми побегами. И всё же была для Василисы какая-то пока ещё не понятая чудовищная несправедливость в том, что вот человек жил, карабкался по осыпающемуся склону вверх, год от года слабея от долгого и изматывающего маршрута, но вырастил детей, создал уютный дом, в котором для него рано или поздно не оказывается места.
Она спрашивала себя, почему люди боятся даже любимого человека, перешагнувшего последнюю черту, и торопятся вынести поскорей даже самого любимого покойника из дома?
Она подумала тогда, что не хочет стареть, превращаясь в такое же печёное яблоко, чтобы потом навсегда исчезнуть с лица земли, хотя и оставив себя в детях и делах. Она не хочет, чтобы по небу плыли только что вылупившиеся пушистые лебедята облаков без неё. Она не хочет, чтобы кто-то без неё утопал по пояс в некошеной траве, запутавшись в сетях вьюнка, нежно оплетающего розовые шапки клевера, из которых можно было выдёргивать соцветия по одному и высасывать их сладостный сок, осыпая руки жёлтой пыльцой, будто сухим колером.
32
В тот вечер они опять разругались. Василиса сказала, что идёт в кино на последний сеанс. Лидию Андреевну захлестнула налетевшая, будто штормовой ветер, ярость. Она сама не могла ясно назвать её причину. Просто она представила, что её девочка будет сидеть в обнимку в кинозале со своим никчёмным новоявленным приятелем Илюшей, способным выдувать лишь мыльные пузыри и радостно подпрыгивать, видя их переливы… Он и провожать-то домой её не пойдёт, так как боится опоздать на последний автобус, уходящий в пригородную черту города, что почти город, но рядом с кладбищем, ощерившимся многочисленными мачтами вросших в ил судёнышек. И её девочка побежит одна по пустым и тёмным улицам… Нет, сначала он будет важно сопеть и гладить её круглые коленки, потом положит свою грязную руку на её грудку, а после, прежде чем вскочить в свой пригородный автобус, попытается измазать её слюнями, в которых наверняка живёт какая-нибудь гадость.
К тому же, она сама же не была в кино очень давно. И ничего. В конце концов, она могла бы составить дочери компанию…
Ярость была огромная, страшная, накрывающая с головой мутной волной, захлёстывающая лодку через борт и мотающая её из стороны в сторону, заваливая то на один бок, то на другой, грозя перевернуть…
Теперь Лидия Андреевна уже и не помнит, какими словами она обзывала дочь и что ей кричала, только Василиса всё равно нарочито хлопнула дверью, будто проводница задраила вход в вагон, уносящий дочь в неизвестном направлении…
Потом Лидия Андреевна разглядывала пять сизых синяков с лиловым отливом на предплечье дочери, напоминающих отпечатки пальцев на тетрадке первоклассника… Сначала она даже хотела ужаснуться, решив, что это сделал Илья, но потом поняла, что он ни при чём… Она даже вспомнила это ощущение нежной юношеской кожи, сжимаемой побелевшими от напряжения
Часов в одиннадцать дочь вернулась, мышью скользнула в свою комнату, долго там шуршала и не выходила в ванную. Лидия Андреевна слышала, как та наконец из неё выскользнула, но ярость уже ушла, и она просто не желала с дочерью разговаривать… Да и Андрей раздражённо подал голос:
– Оставь её в покое и не затевай на ночь глядя скандал. Завтра рано вставать. Бессонная ночь никому не нужна.
Но ночь всё равно была почти без сна. Лидия Андреевна лежала в кровати, слушала храп Андрея, еле сдерживаясь, чтобы не потрясти его за плечо, смотрела на пробегающие полосы света на потолке от припозднившихся машин и думала о том, что жизнь перешла перевал… Сначала она упорно поднималась всё выше и выше, открывая для себя новые горные пейзажи, захватывающие дух своей непознанностью, а потом докарабкалась до маленькой скалистой площадки на вершине, на которой долго оставаться было невозможно, а можно только посмотреть окрест и осторожно начинать спуск. Как она хотела, чтобы Вася была счастлива… Но можно ли найти в нашей жизни счастье в замужестве? Даже с таким, как её Андрей… Этот же Васин Илья вообще какое-то недоразумение. Была ли она сама когда-нибудь счастлива так, что прорезаются крылья и хочется лететь навстречу любимым и близким со сбивающимся дыханием, не обращая внимания на рассыпанные ветром волосы, часть из которых просто приклеивается, намокнув, ко лбу? Пожалуй, была… Она, действительно, была влюблена в Андрея. Нет, не правы злые языки, утверждающие, что она вышла замуж за городскую прописку, квартиру, дачу и машину… Ей очень нравился этот интеллигентный всезнающий отличник в очках, совсем не похожий на деревенскую пьянь их посёлка. Он был, конечно, маменькин сынок, мягкотелый щуплик, но Лида понимала, что она никогда не будет им обижена. Она помнит то своё состояние неподдельного удивления, что она нравится Андрюше. Даже то, как галантно он пропускал её вперёд или подавал ей пальто, было для неё роскошным подарком. Она неловко подпрыгивала, пытаясь попасть в рукава пальто, которое Андрей уверенно держал в своих изнеженных руках с музыкальными пальцами, так похожих на женские. Он не был красив: маленькие сусличьи глазки через толстые линзы очков, заправленные в хрупкую серебристую оправу, скорее женскую, чем мужскую; уши локаторами; нос, приплюснутый патиссоном. Ей даже не очень было с ним интересно: разговаривать он не умел, держался очень отстранённо, по улице они гуляли с ним почти на метровом расстоянии, рассказывал он ей в основном о родителях и банальных ежедневных домашних хлопотах, в которые предки усердно запрягали его. Лиде было немного смешно слушать, как Андрюша жалуется на то, что папаша заставил его копать кружки вокруг яблонь. В то же время она радовалась тому, что раз он слушается отца, будет повиноваться и ей. Главное уметь дёргать за нужные ниточки. Она знала, что он очень начитан, но почему-то очень редко говорил о прочитанном. Это спустя десятилетия она поняла, что в том был свой способ самозащиты: не допускать в свой внутренний мир из боязни, что будешь ограблен и разорён.
Но она отчётливо помнит то своё ожидание чуда, когда ей казалось, что скоро она станет самым счастливым человеком на свете. Она ждала его звонков, ходила сама не своя, если их не было, и радостно бежала к телефону в предвкушении блаженной встречи. Она не была уверена, что у них будет гармоничная семья, но то, что на неё обратил внимание обкомовский сынок, кружило юную голову в перманенте. И, когда однажды Андрюша поднял её на руки, чтобы перенести через заградительный барьерчик, отделяющий тротуар от проезжей части, когда они перебегали шоссе в неположенном месте, это всколыхнуло все её дремавшие до поры молодые чувства. Она влюбилась! Придя в общагу, она зажмурилась и нежно погладила себя под коленками, пытаясь понять, что ощущал Андрей. Потом она кружилась по комнате в вальсе, перемежающемся с диким папуасским танцем, благо соседки ещё не было, разглядывала свои скудные наряды и себя в зеркале. Она решительно себе не понравилась, но раз нравится Андрею – значит, всё не так уж плохо.
Именно это ожидание чуда и делало ей счастливой. Кипенный яблоневый и вишнёвый нежный бело-розовый цвет, которому суждено вскоре опасть, просыпаться на землю обрывками писем и клочками от изодранной рукописи жизни, у которой не бывает черновиков… И неизвестно, не был ли он пустоцветом… Завяжутся ли маленькие зелёные плодики, а если завяжутся, то не опадут ли до срока под секущим розгами проливным дождём или от жаркого ветра, иссушающего дыханием пожара? Больше так счастлива она уже не была никогда. Тяжёлый характер свекрови, вечно болеющие дети и постоянно хандрящий и раздражённый муж, бегущий из дома в работу (к счастью, не к женщине, не в пьянство, не к друзьям), парализованный тесть, слава богу, недолго… Но её жизнь сложилась внешне вполне благополучно. Она ни о чём не жалеет. Хотя не раз ей хотелось уйти из этого дома. Но куда ей было бежать? Её жизнь была колея… А она сама исправно работающая деталь в отлаженном механизме… А то, что внутренняя пустота, так у кого её нет в таком возрасте! Ей есть чем гордиться в этой жизни! Она сама сделала свою жизнь такой, что ей завидуют на работе, завидуют подруги, завидуют соседи. Но ведь этот Илья – не Андрей…