Башни Латераны 5
Шрифт:
Если бы на ее месте была Беа, та самая, настоящая Беа — она бы сказала, что это безумие. Даже в лучшие свои дни она, Альвизе, Лоренцо и Лео не смогли бы взять «в ножи» такую ораву, пусть даже и застали бы их всех спящими. Но в отличие от настоящей Беа она знала, что Лео некромант. Вот его план, подумала она, посеять Зубы Дракона. Убить и поднять. Каждый убитый будет пополнять его армию мертвецов… ему достаточно поддерживать заклинание. Мертвые сражаются лучше, чем живые, это аксиома. Если он сделает десяток трупов, то потом, даже если поднимется тревога… у него все еще будет шанс.
— Что бы ты сделала на моем месте, Беа? — спросила она у самой себя: — как бы ты поступила?
Она вдруг вспомнила тот самый день, день своего нового рождения, когда кто-то наконец открыл крышку саркофага. Двое воришек, пытающихся ограбить мертвых… если бы не они, то она бы до сих пор лежала там. Сколько? Пока время не разрушило бы усыпальницу?
И она была благодарна им. Это были первые люди, которых она увидела, первые человеческие лица за столько смертей… она сидела с ними долго и разговаривала. Рассказывала о том, что она испытала там, в саркофаге, как она туда попала и что поняла. Что будет делать дальше.
К сожалению, они не отвечали ей, лежали на каменном, пыльном полу бок о бок, так же как она их и положила — бок о бок, пялясь кровавыми провалами вместо глаз. К сожалению, мертвые люди не имеют привычки разговаривать… разве что в руках опытного некроманта.
С ним она не совершит такой ошибки. Просто убить, пусть даже мучительно — этого недостаточно. Он должен страдать.
Она встала, отряхнула колени и двинулась вслед за ним.
— Десяток Питера вернулся, герр лейтенант. — доложил Ференц, войдя в дверь и вытянувшись: — говорят на дорогах чисто. Если остатки третьего полка и двинулись на восток, то не по дорогам. А в лес на конях лучше не соваться.
Рудольф, лейтенант сотни «Алых Клинков» выслушивает его доклад и бросает быстрый взгляд на Густава, который сидит в углу и затачивает лезвие своего легкого топора. Они сидят на втором этаже таверны, снаружи уже смеркается, уже не виден дуб с висящими на нем висельниками, видны только огни лагеря Инквизиции, который разбит совсем рядом.
— Все-таки решили через лес сунуться. — хмыкает Рудольф и крутит головой: — у командира есть яйца, это точно. Но целым пехотным полком через лес… они и десяток миль не пройдут. Придется пики побросать. А пехота без пик… без пик даже мы их стопчем. Впрочем, наверное, у них другого выбора нет. А ты как думаешь, десятник?
— Выбор есть всегда. — отвечает молодой кавалерист, не дрогнув и мускулом: — они могли остаться на дороге и встретить смерть достойно.
— Вот как… — Рудольф смеривает его взглядом: — держу пари что ты так бы и поступил.
— Отстань ты от паренька. — встревает в разговор Густав, проверяет заточку большим пальцем и удовлетворенно хмыкает.
— Вот не понимаю тебя. — откликается Рудольф, развернувшись всем телом: — сколько ты с этим топором? Ты же кавалерист, тебе сабля в самый раз, а ты как крестьянин с топором. Верно я говорю, Ференц?
— Верно, герр лейтенант. — кивает
— Не, со своим топором Густав, конечно, как боженька управляется, но не по чину кавалеристу… — говорит Рудольф: — с топором-то…
— Нельзя фехтовать? — старый солдат поднимает голову: — а ну-ка… Ференц, доставай свою саблю.
— Так я вас пораню чего доброго…
— Доставай, доставай! Попробуй поранить. — Густав встает со своего стула и опирается на обух топорика. Моравский топор — длинное топорище, едва ли не в четыре фута длиной, а то и больше, легкий, плоский топорик на конце. Со стороны едва ли не трость, говорят, что пастухи в Моравии с такими как с посохами ходят — опираются на них при ходьбе как на трость. Стальное навершие легко в руку ложится, ходить с таким легко.
— Герр лейтенант? — Ференц оглядывается на Рудольфа.
— Доставай. — кивает тот: — попробуй Густава поранить… но не сильно! Кровь пустишь — награжу.
— Ох… ну раз так. — Ференц кладет руку на эфес кавалерийского палаша: — Густав, вы сами меня об этом попросили…
— Давай, давай… — прищуривается старый солдат: — не заставляй меня ждать, ей-богу хуже, чем Марженка из Покосовицы, тебя ждать устанешь…
— Ладная была деваха… — подкручивает ус Рудольф: — крепкая такая и задастая что твоя кобылка… эх, жаль ее конечно…
— Характерная была. Вот и попалась под горячую руку, — откликается Густав: — кабы была покладистая, так ничего бы и не было… а характер ее подвел. Но ничего, мы же тех рейтаров потом встретили, помнишь?
— Ха! Как тот усатый верещал, когда его к кобыле привязывали!
— Я начинаю, герр Густав… — Ференц тянет палаш из ножен, поднимает его и… замирает. Обух топорика на длинной рукояти — останавливает его руку, уперевшись в запястье. Он пытается сдвинуться в сторону, но топорик — толкает его руку, заставляя развернуться.
— Все. — говорит Густав: — ты труп.
— У него структура твердая, а ты на ногах едва держишься. — кивает Рудольф: — говорил же что старый Густав с топориком как боженька. Не по чину, это да, но… — он качает головой: — видел бы ты что он с ним в бою творит… саблей доспех не пробьешь. А он своим топориком как клевцом броньку разваливает. Как крюк может использовать, блокировать… топорик легкий и на длинной рукояти. А старина Густав быстрый и жесткий. Понял?
— Спасибо за урок, герр Густав. — Ференц убирает палаш в ножны: — я понял. Не стоит недооценивать противника.
— Все-таки ты такая зануда, Ференц. — вздыхает Рудольф: — испортили тебя в семинарии эти святоши. О! А хочешь девку? Эту, которая Иванка? Я договорюсь!
— Спасибо, герр лейтенант, не стоит. Разрешите идти?
Дверь внизу хлопнула. Тяжёлые шаги по лестнице — размеренные, уверенные, шаги человека, который привык входить без стука. Рудольф и Густав переглянулись.
— Мы кого-то ждем? — спрашивает Рудольф, откидываясь в кресле и глядя на дверь: — кто такой борзый что без доклада?