Башни Латераны 5
Шрифт:
Он подумал о Кристине. О её рыжей макушке, о солнце в её ладони, о том, как она сказала «я даже не знаю, как тебя зовут». Теперь и не узнает.
Он подумал об Элеоноре. О цепи на её шее. О том, что она всё ещё там, у Верди, и никто за ней не придёт. Потому что единственный идиот, который собирался — лежит в яме.
Дыхание стало тяжелее. Или ему показалось? Нет, не показалось. Воздух стал гуще, теплее, тяжелее — он дышал тем, что уже выдохнул, и с каждым разом в этом воздухе оставалось всё меньше того, что нужно, и всё больше того, что не нужно. Он знал, как это работает.
Он подумал
Хороший кот. Нет, магистр сказала, что Нокс — кошка. Какая разница сейчас? Или… или это еще одна женщина из тех, кого он предал? Смешно.
Мысли расплывались. Стало теплее, или ему казалось. Стало тише, или ему казалось. Звон в ушах нарастал, медленно, как прилив, и на волнах этого прилива покачивались обрывки — лицо матери, усы Рудольфа, огонь в руке Кристины, серые глаза Элеоноры, Нокс на подушке, солнце сквозь листву, запах хлеба по утрам…
Хорошая была жизнь, подумал он. Глупая. Короткая. Но хорошая.
Темнота стала мягче. Или ближе. Или — он перестал отличать одно от другого.
Он закрыл глаза.
Шшшштт…
Шшшштт…
Шшшштт…
Когда он открыл глаза, то увидел пронзительно синее небо над головой. Это было самое красивое из всего что он когда-либо видел за всю свою жизнь. Небо. Боже как мало нужно для счастья. И как много — полное небо над головой.
— Красиво, правда? — мягкий голос рядом: — и каждый вздох как будто пинту карамельного пива выпил…
— … зачем? — он с трудом повернул голову, нашел ее взглядом: — зачем? Ты хотела мести?
— Я хотела мести только первые пятьдесят смертей… или шестьдесят? Потом я поняла, что месть бессмысленна. Я все равно не в состоянии причинить тебе столько же боли, сколько ты причинил мне. Люди довольно хрупкие существа. — сказала Беатриче, которая уселась рядом, скрестив ноги под собой. Она осмотрела его, хмыкнула и протянула флягу: — на. Выпей.
— Но… — он вдруг обнаружил что на руках и ногах больше нет ремней и протянул руку. Рука дрожала. Он унял дрожь и отхлебнул из фляги не чувствуя вкуса.
— Я хотела, чтобы ты понял, как же на самом деле хорошо жить. — сказала она и протянула руку: — флягу отдай.
Глава 15
Глава 15
Шатёр Квестора Примуса пах расплавленным воском, чернилами и кожей. Свечи, обычные свечи, не магические светильники горели на столе — не для уюта, для работы. Верди не признавал магического освещения в походе: «магия нужна для дела», говорил он, и Элеонора подозревала, что за этой привычкой стоит нечто большее, чем прагматизм. Человек, который провёл жизнь охотясь на магов, предпочитал обычный огонь. А ведь он был магистром Четвертого Круга, уже ему-то ничего не стоило «светлячок» над столом подвесить…
Стол занимал большую часть пространства в палатке — грубый, походный, из обожжённых досок на
Она чувствовала запах хлеба… а ведь недавно она ничего не чувствовала.
Элеонора сидела на том же стуле, что и в первый раз. Правая рука — на колене, пальцы сжаты в кулак. Пластина была там, в кулаке, тёплая от ладони. Она носила её с собой всегда — днём в кулаке, ночью под подушкой. Агнесса однажды предложила сшить для неё кожаный мешочек на шнурке, чтобы носить на шее. Тогда она отказалась, она больше не позволит ничего надеть ей на шею.
Ошейник сидел плотно, как всегда. Тонкая полоска серебристого металла, почти незаметная под высоким воротом платья, которое Агнесса нашла для неё взамен старого. Почти незаметная — если не знать, куда смотреть. Элеонора всегда знала. Она чувствовала его каждую секунду — холодный, гладкий. Не дающий о себе забыть.
Верди стоял над картой, склонившись, упираясь костяшками в стол. Свет свечей ложился на его лицо снизу, углубляя морщины, делая шрам на шее — от уха до ключицы — похожим на тёмную трещину в камне. Он что-то считал, шевеля губами. Потом выпрямился, потёр переносицу.
— Преподобная Мать Агнесса задержится, — сказал он, не оборачиваясь. — Проблемы с поставками фуража. Наши лошади жрут больше, чем рота пехоты, а местные крестьяне при виде серых ряс прячут сено. А ведь Церковь оплачивает свои боны, серебром оплачивает. И чего им не хватает?
Элеонора промолчала. Она научилась молчать на Цепи. Раньше, когда она еще была уважаемым магом, преподавателем в Академии Вардосы, когда каждое ее слово жадно впитывали студенты, а коллеги с уважением прислушивались к ее предложениям и ни один Совет Академии не мог решить ничего без ее голоса… раньше она бы сказала. О том, что боны от Церкви обналичивают в городе, в течении десяти дней с момента предъявления, а крестьянину еще и до города добраться надо, а там, — где десять дней ждать? Каждый день ожидания в городе — это деньги за простой, за фураж для своей худой коняжки, а дома работать в поле надо, сейчас такая пора, когда один день зимний месяц кормит. Вот и не торопятся крестьяне ни фураж, ни продовольствие серым рясам продавать. Тем более что война в регионе идет, мало ли как оно обернется, менять свое имущество на бумажки-боны с печатью Церкви дураков нет.
Так бы она сказала раньше. Может еще привела бы пару примеров и коротко расписала что нужно делать в таком случае, как вернуть доверие населения к бонам или же как стоит поступить самому Верди. Например — в городе обменять боны на серебро, выписать с запасом, так чтобы покупатель в прибыли остался. И все довольны — у перекупщика прибыль процентов в пятнадцать, а то и тридцать, а ведь он ничего не делал, просто подождал. У Верди — наличное серебро, с которым всегда легче.
Но она, конечно, промолчала. К чему говорить, если ее не спрашивали?