Бар «Безнадега»
Шрифт:
– Деталей мало, Громова. И прежде, чем «посвящать тебя в них», мне надо, чтобы ты ответила на мои вопросы.
– Валяй, - Лис откидывается на спинку. – Только давай без трагических пауз и нагнетаний. У меня какая-то дерьмовая неделя, если честно. Не усугубляй.
Доронин только хмыкает, лезет в карман за мобильником, что-то нажимает.
– Диктофон, - поясняет смотритель скорее мне, чем Эли. – Опиши мне, что и кого ты видела, что чувствовала, когда пришла за Кариной.
– За первой с этой хренью? – и, не дожидаясь ответа: – Да ничего, на самом деле. Там были только люди, когда я приехала.
– Мы знаем.
– Дальше, как обычно, припарковалась, сделала так, чтобы они меня не заметили, пошла к машине. У нее был красный Купер. Вся морда разбита, на дороге только задница торчала. Я не видела лица – сплошная мешанина из машины, стекла, подушек безопасности и крови. Протянула руку…
– Ты говорила, что в машине был ребенок, - зацепился Доронин.
– Детское кресло и ботинок на заднем сидении. Фантики, - Эли прикрывает глаза, хмурится, погружается в себя и ту аварию. – Кажется, видела еще детский рюкзак, но не уверена. Если и был, то валялся под сидением. Маленький пакет сока точно валялся. Я прошла к водительскому окну, заметила, что внутри горит свет, попробовала найти чистый участок кожи. Не смогла. Карина рыжей была – единственное, что четко рассмотрела.
– Дальше.
– Коснулась ее щеки. Кожа была холодной, влажной от дождя, пружинила под пальцами. Я не поняла, что в ней нет души. Не стала проверять, потому что не было времени, так полезла.
– Дальше, - чеканит Доронин как заевшая запись.
– Дальше все. Вместо души я схватила эту дрянь. Вязкую, гнилую, липкую, как растаявшая на жаре жвачка. Одернула руку и свалила. Потом позвонила тебе.
– А со вторым трупом?
– Там я все поняла почти сразу, - голос Эли звучит еще глуше. Слова и фразы еще более отрывистые, дыхание медленное. Эти воспоминания одни из последних, вытащить их проще, чем те, что о Карине.
– Телефон не ловил, не тегировал место, да и…
– Что?
– Не так что-то было в том парке. Не знаю: тихо, безлюдно, почти без запахов, промозгло очень. Какой-то странный холод для середины октября, - качает Лис головой. – Сухой. Я принюхалась, но запаха души, звука смерти не уловила, поэтому пошла на запах трупа… крови. Он меня к ведьме и привел.
– Больше ничего не почувствовала? Никого рядом не видела?
– Нет. Там не было никого. По крайней мере, не в тот момент, как я пришла. Только тело и… его части под лавкой. Я дотронулась до лодыжки, чтобы убедиться, что души действительно нет, но больше ни к чему не прикасалась, - Эли передергивает плечами, вдыхает и выдыхает несколько раз, открывает глаза и впивается взглядом в лицо Доронина. – Зачем ты спрашиваешь об этом снова, Глеб?
Смотритель выключает диктофон, убирает мобильник в карман, скребет пальцами лоб, морщась.
– Последний вопрос – имена все еще у тебя в списке?
– Да, - кивает Лис. – Проверяла несколько часов назад. Так в чем дело?
– Сегодня нашли труп Ани Лесовой, - сухо роняет Доронин, поднимаясь из-за стола. – Была в ней душа или нет, непонятно. Тело нашли не мы – люди. Лесовую убили около месяца
Элисте чуть дергается, сжимает руки в кулаки.
А я копаюсь в памяти, пытаясь вспомнить, кто такая Лесовая, и почему имя кажется мне знакомым. Понятно, что собирательница, но… где мы пересекались? И при каких обстоятельствах? Анна… Анна Лесовая…
Что-то крутится в памяти. Где-то совсем близко.
Лесовая… Аня Лесовая…
Твою ж мать!
Я только чудом заставляю себя сидеть на месте и не дергаться, а Доронин продолжает радовать сказкой на ночь в стиле дарк.
– Ее соседи нашли, вонять начало. Вызвали ментов, вскрыли двери, а там она… Скорее всего, к ней пришли, когда она собиралась ложится, ночью. Точнее сказать пока не могу. Но суть не в этом. Суть в том, что вместо души у нее то же дерьмо, что и у твоих ведьм. Один в один.
М-м-м, казалось, что этот день не мог стать лучше, но... только что стал.
– Я ее давно не видела, - качает Лис головой. – Гораздо дольше, чем месяц. Около двух лет назад, наверное… Мы тогда пришли… в одну точку: убийство и самоубийство. Перекинулись парой слов и разошлись. Обычные трупы были. Ничего такого.
– Уверена, что обычные? – настаивает Доронин.
– Ребенок и его мать. Я за ребенком приходила. Пацан, лет четырнадцать, последняя стадия рака почек. Мать убила его, потом отравилась сама. Они вместе в брешь шагали, за руки держались, даже улыбались. Хорошие души, светлые.
– И больше ты с Аней не виделась?
– Нет.
– Уверена?
– Доронин, - щурится Элисте, а я наконец-то полностью беру себя в руки, - я просила тебя без театральных пауз и нагнетания. Что происходит?
– Аня пробовала тебя набрать перед смертью, Громова, - холодно отвечает Доронин. – Не скажешь, почему? Ты явно не в числе первых в списке контактов, - Глеб стоит напротив, нависает над Элисте, тускло поблескивают его очки, я слышу, как несется кровь в его венах, как колотится сердце, вижу испарину на лбу.
– Понятия не имею, - так же холодно произносит Лис. – Мы с ней не общались. Даже не чатились.
– Точно?
– Доронин, - шипит Эли. – Не доводи.
А он все еще нависает, сверлит Эли тяжелым взглядом. Бесит.
Меня и ее.
– Лучше скажи, кому ушел список?
– Лизе и Паше, - трет переносицу Доронин. Элисте кивает и снова откидывает голову на спинку дивана. Выглядит расслабленной, но это только видимость.
– Полагаешь, - тянет Громова, - урод, который убил ведьм, начал с Ани?
– Похоже на то, - разводит смотритель руками, снова протискиваясь на свое место. Он точно растолстел еще больше, садится в кресло тяжело, чуть ли не кряхтя, снова переплетает пальцы. – И никто, кроме тебя, подобных трупов больше не находил.
– Подожди, - останавливаю я Глеба, - если душу Лесовой должны были забрать, как и остальные – она есть у кого-то в списке?
– Мы сейчас проверяем, - сухо бросает Доронин, сверля взглядом Элисте. Морщится, потому что совсем не горит желанием отвечать мне. – Ты же понимаешь, почему я задаю эти вопросы, Громова? Понимаешь, почему ты здесь сегодня?