Бар «Безнадега»
Шрифт:
Собирательница водит так, будто хочет убиться: гонит, подрезает, чуть ли не кладет свой байк на поворотах, бросая на стекла оказавшихся рядом машин капли воды и грязи, не замечая истеричных сигналов и криков. Это завораживает. Не только меня. Я отмечаю голодно-злые взгляды, слышу в криках похоть, в сигналах клаксонов алчность.
Кукла молчит.
От нее пахнет сладкими духами и какао, который она пила в баре. Тоже наблюдает за Элисте сквозь капли дождя по стеклу.
– Показушница, - бормочет девчонка, когда на очередном повороте Громова почти врезается
– Сумасшедшая, - тяну хищно.
Совершенно неожиданно и не вовремя просыпается желание.
Хочется стащить Эли с байка, зажать в ближайшей подворотне, сорвать черный костюм и оттрахать. Вдалбливаться в нее, вжимать в себя, кусать, зализывать укусы и трахать.
Твою ж…
Да что со мной не так? Что не так с Лис?
Кто-то из французов писал, что слепая страсть – самая упорная, что она тем сильнее, чем безрассуднее. Кажется, я только что достиг предела собственного безрассудства, потому что моя страсть сожрала меня с потрохами, смяла и бросила подыхать на обочине. В той самой луже, что так беззаботно оставила за спиной Громова.
И я не уверен, что хочу что-то изменить.
Продолжаю скользить взглядом по напряженной тонкой спине, по заднице, обтянутой штанами, по длинным ногам в высоких берцах. Громова натянута, напряжена, сосредоточена.
Что может быть банальнее девчонки на мотоцикле? Что может быть пошлее?
И тем не менее она ставит меня на колени…
Когда я, наконец, паркуюсь у здания, в котором доблестно отдают свой долг обществу несколько десятков смотрителей, на улице уже почти темно, снова зарядил дождь.
Эли стоит возле крыльца, шлем висит на локте, в пальцах – сигарета. Элисте не курит, сигарета просто медленно тлеет, Громова щурится от дыма, ждет нас.
– Стоило покупать такую тачку, Аарон, чтобы стоять в пробках и тормозить на светофорах?
Кукла почему-то напрягается рядом со мной, как-то странно наклоняет голову немного вперед, впивается пристальным взглядом в Лис, будто вслушивается.
Да и хрен с ней, недособиртельница уже совсем скоро не моя головная боль.
– Я купил эту тачку, чтобы потешить свое самолюбие, - хмыкаю. – И чтобы клеить пустоголовых девчонок, Лис. Светофоры и пробки тут совершенно ни при чем.
Эли чуть дергает уголком губ, качает головой и выкидывает сигарету в урну, поворачивается к нам, чтобы что-то сказать, но не успевает. Потому что в этот момент скрипит тяжелая железная дверь, и на крыльцо выкатывается Ковалевский собственной сиятельной персоной. Мужик впивается тяжелым, темным взглядом в Лис, едва скользнув по мне и Кукле, едва обратив на нас внимание, подается вперед.
– Эли, - он сбегает со ступенек, почти слетает. Весь такой взволнованно-настороженный, замирает непростительно близко от Громовой.
– Я не мог до тебя дозвониться. Почему ты не отвечала?
Собирательница отступает от него на шаг, лезет в карман куртки. Вроде бы достаточно быстро, но… только вроде бы. Эли по какой-то причине тянет время.
– Телефон сдох, - спокойно отвечает Лис, - что-то
Ковалевский хмурится, плотнее сжимает губы.
У него явно свербит не там, где надо.
– Что он тут делает?
– небрежный кивок, не глядя, в мою сторону вместо ответа, взгляд по-прежнему прикован к Громовой.
Эли улыбается слегка натянуто, бросает на нас быстрый взгляд и отступает от Ковалевского еще на шаг.
– Помимо прочего, у меня к тебе и Глебу разговор, - Эли снова немного отступает, обходит Ковалевского и останавливается рядом. – Я хочу представить тебе новую собирательницу, Миш. Это Варвара Лунева.
Светлый тормозит несколько секунд, а потом все же находит в себе силы обратить свое внимание на смиренных нас.
Я очень стараюсь быть смиренным, но…
Обнимаю Элисте за талию, притягиваю ближе к себе, чуть подталкивая Куклу в спину. Злость и понимание на физиономии светлого проступают так отчетливо, что какие-то мгновения мне даже кажется, что он не выдержит и что-нибудь выкинет. Что-нибудь в своем неповторимом стиле.
– Добрый день, - чуть улыбается девочка-одуванчик, стараясь разрядить обстановку и протягивая Ковалевскому руку. Мужик виснет еще несколько мгновений и наконец-то поворачивает к ней голову, расслабляя челюсти. – Я – Варя.
– Михаил, - коротко бросает светлый, пожимая протянутую ладонь. Я вижу, как он медленно берет себя в руки, как собирает то, что у него вместо мозгов в кучу.
Не зря все же Гад его в свое время вышвырнул из своих. Ковалевский, как Варя, все – на лице и в глазах, позе, жестах. Совершенно не умеет сдерживаться.
Кукла говорит светлому что-то еще, но слов разобрать я не могу, потому что…
Потому что в этот момент Эли поворачивается в моих руках всем телом, привстает на цыпочки, кладя руки мне на плечо, переплетая пальцы, касается губами уха, посылая разряд, обжигая дыханием.
– Ощущение, - шепчет она, - что заботливые мамочка и папочка привели дочурку в первый класс. Я едва могу сдержать слезы умиления.
А я едва могу сдержать чертову похоть и осознать ее слова.
– Еще немного, - поворачиваю к Лис голову и понимаю, что совершил ошибку. Ее глаза и губы так близко, что соображать становится еще труднее. Ее запах, тело, растрепанные волосы… - и папочка положит здоровый болт на правила приличия, - голос хриплый, доносится сквозь вату, - совет, светлого и Куклу и разложит мамочку на заднем сидении семейного авто.
Громова удивленно вздергивает бровь и тут же отступает меньше, чем на полшага, качает головой.
– Как давно у тебя не было женщины, Зарецкий? – спрашивает едва слышно, немного насмешливо.
– Не поверишь, мне кажется, меня прокляли.
– Кто?
– Кем, - хмыкаю, поправляя. – Тобой, Элисте Громова.
Эли снова не успевает ничего ответить, потому что Ковалевский и Кукла закончили маленькую светскую беседу.
– Пойдемте, - указывает светлый кивком головы на приземистую стеклянную пятиэтажку. – Глеб… ждет, - добавляет, подавая руку Кукле.