Бар «Безнадега»

Вольная Мира

Дергаюсь. Дергаюсь так сильно, что падаю назад и обдираю об асфальт руки. Именно боль помогает вынырнуть, всплыть на поверхность.

Ощущения такие, словно кто-то загнал в висок раскаленную шипастую спицу и ворочает ей в черепе. Медленно. Неторопливо. Смакуя каждое мгновение.

Перед глазами все расплывается, во рту привкус горечи. Мертвый мальчишка все еще передо мной. На земле. Ничего не изменилось ни вокруг, ни внутри, но… Я вижу будто через залитое водой стекло, через тонкий лист пергамента.

Я

еще помню, как ощущается в руках пергамент… Как потрясающе он шершавится, шуршит. И запах его помню.

Я снова встряхиваю головой, все еще сидя на земле, не в силах встать. Новая волна боли рикошетит от позвоночника, через шею и взрывается гранатой в висках.

Ладно.

Поняла.

Сидим.

И я сижу. Просто тупо сижу на асфальте рядом с пустым телом пацана, просто рассматриваю двор, в котором оказалась, деревья, серые мазки неба сквозь их лысые кроны, буро-графитовые лужи.

Рассматриваю и жду. Минут десять. Никуда не тороплюсь, потому что… Ну а смысл торопиться? Все равно везде, где можно, я уже опоздала.

Думаю о том, что надо бы набрать Шелестову и поговорить с ней о том, что со мной происходит. Возможно, она знает.

Набрать надо, но… Когда-нибудь потом.

Мара все еще не простила мне близнецов. Я знаю. Точнее не их, а смерть их бестолковой мамаши. Бывают у собирателей «висяки» - имя, место и время, которые появляются в списке за месяц, за несколько недель, иногда за полгода до смерти. И висят там, зудят, каждый раз бросаются в глаза. Редкое явление, конечно, но тем не менее, случается.

Мамаша близнецов была такой.

И Мара это поняла.

Не знаю как, но прочитала, видимо, что-то по моему лицу. И все еще дуется на меня за то, что я не рассказала, не предупредила. Но… предупредить я не могла. Догадка мелькнула у меня в голове только на несколько мгновений и… даже если бы тогда я была уверена… рассказать бы не смогла. Собиратели не могут распространяться о своих… душах. Список и его содержание – табу. Как тайна исповеди, как медицинские диагнозы, как разговор с адвокатом.

М-да…

Но поговорить, наверное, все же с кем-то да стоит. Вопрос – с кем?

Я поднимаюсь на ноги, все еще перебирая в голове варианты, дохожу до своего малыша, почти не смотря по сторонам, надеваю шлем. А потом слышу дикий, истошный, испуганный крик.

Тело мальчишки нашли.

Уезжаю прежде, чем раздастся следующий прежде, чем заброшка наполнится голосами, зеваками и прочими радостями смерти.

Гоню.

Скорость прочищает мозги, вышвыривает из них все лишнее, весь мусор. Со мной всегда так было.

Я съезжаю с МКАДа, когда Алиса спрашивает, хочу ли я принять входящий вызов. Номер отсутствует в записной, но мне кажется, что я знаю, кто звонит.

– Эли, - голос Аарона звучит из серии «мне-это-не-нравится-но-я-так-и-знал», -

Бэмби решила, что хочет стать собирателем.

– Класс, - тяну примерно с той же интонацией. Во мне сейчас ехидства чуть ли не больше, чем в Зарецком, желания сделать кому-то больно – через край. Не знаю, почему меня так злит этот вопрос. Почему так раздражает, что Варя стоит на своем. И гадать настроения тоже не особо…

– Ага. Я хочу отвезти ее сегодня к Доронину. Где-то через час и…

– Нет, - не даю договорить. – Через час мы втроем встретимся где-нибудь в центре. Можно в «Безнадеге». И я расскажу девчонке все до конца. А там…

– По ситуации, - уверена, Зарецкий кивает.

– Да. По ситуации.

В трубке несколько секунд слышно лишь дыхание Аарона. Мое собственное дыхание. Не знаю, чего он дышит, а я дышу, потому что просто руки заняты, потому что даже звук его дыхания действует на меня совершенно странным, гипнотическим образом.

– Аарон? – зову прежде, чем мысль окончательно формируется.

– Да, Лис…

– Тебе когда-нибудь казалось, что ты сходишь с ума?

– Смотря, что считать сумасшествием, Эли, - тихо и серьезно отвечает Шелкопряд. Он сейчас осторожен, подбирает слова, и меня это раздражает. Будто он забыл, с кем разговаривает, будто… - Знаешь, ведь психи…

– Забей, - бросаю раздраженно, обрывая его на полуслове. – Увидимся в «Безнадеге».

– Эли…

Я отключаюсь прежде, чем он успевает сказать хоть слово. Перевожу все звонки на голосовую и прошу Алису написать Доронину сообщение о том, что на «допрос» опоздаю. О том, что возможно у него сегодня появится новая подопечная не говорю.

Мало ли…

Может у Бэмби проснется мозг.

Внутренний голос при этом шепчет, что то, чего нет, проснутся не может по определению.

День не задался еще вчера.

Бесит.

И Зарецкий с этими его фальшиво-успокоительными нотками в голосе тоже бесит. На какое-то мгновение даже кажется, что, как и Ковалевский, он путает меня с кем-то. На длинное такое мгновение.

Почему нельзя сказать, как есть? Зачем тянуть то, что болит? Почему не сорвать сразу?

Мужчины…

Надо все-таки позвонить Маре.

Второй труп не раздражает так, как первый, но все равно раздражает. Просто мертвый мужик, ему тоже не повезло: неудачное падение с лестницы и вуаля – свернутая шея, как суперприз. Отстойный такой суперприз.

Я не зависаю над ним, не выпадаю, никуда не проваливаюсь. Мне удается сохранить относительно трезвый ум и, прости Господи, твердую память. Более того, даже получается остаться незамеченной толпой любопытных, успевшей собраться возле сломанного тела. Ненавижу опаздывать к трупам… Вообще ненавижу опаздывать.