Бар «Безнадега»

Вольная Мира

Бегу… он был уверен, что я бегу.

Я в этом не уверена абсолютно. Я даже не знаю, отчего бежать, не то что куда. Голос пугает именно этим. Этими разговорами, своей бесполостью и шелестом. Тем, что появляется только в те моменты, когда я выжата, устала, нервничаю. В моменты моей слабости, будто ищет лазейки в сознании. И находит. С завидным постоянством.

Слабой я быть не люблю. Наверное, поэтому и отключилась. Собачьи инстинкты, что с меня взять?

Вот только… когда сознание решило, что с него хватит, пришли боль и вспышки. Странные белесые вспышки. И такая же странная,

горячая боль кусками.

Вспышка – боль, вспышка – боль.

Невыносимая, ломающая, уничтожающая. Но… заставляющая бороться до конца, терпеть до конца беззвучно, заставляющая сдерживать злые слезы.

Боль носилась и металась внутри по кругу. Разрасталась и ползла вверх: от ног и бедер, к животу и груди, последней расколола голову. Она чередовалась с мгновениями темноты и передышки, как дыхание.

Вдох и выдох.

Как накатывающиеся на берег волны. То скукоживалась, то нарастала вновь. Но по-настоящему не отступила ни разу.

А в сознании толкалась и жужжала мысль, что я все-таки совершила ошибку, что я попалась, что я феерично облажалась. Странная мысль, такими же вспышками и всполохами.

Что я сделала?

Почему из всех он выбрал меня?

Не мои вопросы. Я так не думаю. Перестала спрашивать, когда в двенадцать забрала свою первую душу. Это бессмысленно, это не приносит успокоения, не помогает, делает только хуже. Ответ на эти вопросы, как правило, детский и бесячий: потому что… Потому что так звезды встали, потому что в день рождения в гороскопе, сука, ретроградный Меркурий, потому что ты просто оказалась не в то время не в том месте.

Полегчало? Нет. Никогда не легчает.

Это люди думают, что стоит найти объяснение дерьму, которое периодически происходит в жизни, и сразу отпустит. Это люди склонны искать объяснение своим косякам где-то в другом месте. Винить третью силу, чем нереальнее, тем лучше.

Очень удобно спихивать свои промахи на Бога, Дьявола, чертов ретроградный Меркурий, на любого, кто не ответит. Кто не сможет ткнуть мордой в очевидный факт: ты сам все просрал. Из-за нерешительности, трусости, гордыни, тщеславия, глупости. Гораздо удобнее, безболезненнее и проще считать, что Дьявол толкал тебя под руку, чем искать проблемы в самом себе, гораздо проще, чем смириться с мыслью, что причины, в общем-то, может и не быть. Отсутствие причинно-следственной связи выбивает у людей почву из-под ног, шлет к херам логику, законы физики и ощущение земной тверди под ногами. Чего-то незыблемого.

Всегда нужна причина. Оправдание. Жалкое, лживое, трусливое слово… Защитный механизм.

Большая часть иных никогда не задает этих вопросов. Большая часть иных догадывается, как все

устроено.

И все же…

Эти вопросы плавают в моей голове. Я слышу их слишком четко. И…

И кто «он»? 

Глаза я открываю резко. Слышу голоса на кухне, Аарона и чей-то еще. И мне требуется какое-то время, чтобы прийти в себя, чтобы осознать себя здесь и сейчас. В своей комнате, на своей постели. Взгляд натыкается на куртку и штаны у кровати, снятые с меня, очевидно, Зарецким. И гул в ушах и ощущение

боли растворяются окончательно. Голоса становятся четче. Слава Богу, на этот раз вполне реальные голоса.

Я влезаю в джинсы, оставленные сегодня с утра на кресле, и иду на звуки.

А стоит увидеть того, кто сидит ко мне спиной, застываю, сглатывая огромный тяжелый комок. Он плюхается в желудок и морским ежом остается там.

Самаэль. Самаэль, мать его… В моей квартире, на моей кухне, разговаривает о чем-то с Зарецким. Просто треплется. Как старый знакомый.

Гул тут же возвращается.

Не знаю, как удается не заорать, как удается сказать то, что я говорю.

– Что тут происходит?

Эффект разорвавшейся… ручной гранаты. Небольшой.

И оба поворачиваются ко мне. Зарецкий напряжен, Самаэль… по нему сложно судить, но кажется, что падшему неловко. Хозяину неловко перед слугой… В аду только что замерз последний бес.

Тишина на несколько мгновений.

Хочется заржать, но я боюсь, что если начну, то уже не остановлюсь. Да… Истерика – она такая.

Самаэль приходит в себя первым. Что-то говорит и растворяется. Чертовски медленно. Я вижу каждое его движение, кажется, что вижу даже дыхание, морщинки у глаз, пепел в глазах. Но он все-таки уходит, а я опускаюсь на его место. Дышу, потому что с уходом падшего дышать немного легче, смотрю на Аарона, жду ответа.

Не до конца понимаю, что чувствую сейчас, не могу разобраться. Растерянность, конечно, но есть там что-то еще: злость, недоверие… не знаю. Ощущение, что мне соврали. Ложь…

– Ты врал мне, Аарон? – спрашиваю, потому что, пожалуй, для меня сейчас это важнее всего. – Мне надо знать.

– Нет, - качает он головой, опускает кота на пол, сжимает подоконник. – Я тебе никогда не врал.

Я киваю. Кажется, что воздух вокруг стал легче, не таким тяжелым, как был еще мгновение назад.

– Хорошо. Это многое упрощает.

И снова тишина.

Ему сложно объяснить. Ему невероятно трудно подобрать слова, поэтому я решаюсь начать первой, наверное, с самого простого.

– Что тут делал Самаэль?

– Он приходил к тебе вчера ночью, пока ты спала, когда меня уже не было, - Шелкопряд немного расслабляется, проводит рукой по волосам.

– А…

– Вискарь его почувствовал, а я увидел в его воспоминаниях. Мне не нравится, что ты второй раз теряешь сознание, решил проверить, - в глазах цвета ртути лед.

– Самаэль к моим обморокам не имеет отношения… - звучит неуверенно даже для меня самой, тем более для Зарецкого. Все – в его взгляде.

– Мне надо было убедиться. Я позвал, он пришел.

– И вы мило потрепались? – не могу удержать ехидство.

– И мы мило потрепались, - не замечает его хозяин «Безнадеги». – Он действительно не имеет к происходящему – не только с тобой, но и с трупами – никакого отношения. Души Лесовой в Лимбе нет.

– Черт, - я закрываю лицо, тру виски, потом снова возвращаю взгляд к Аарону. Надо решать проблемы не только по мере поступления, но и в порядке приоритетности. – Ты позвал… И он пришел. Говорил с тобой, отвечал на вопросы… Кто ты такой, Аарон Зарецкий?