Бар «Безнадега»
Шрифт:
Я хнычу. Кажется, что впервые в жизни, пока его руки скользят по моему телу, задевают грудь и соски, пробегаются по ребрам, спускаются к животу и ниже.
Меня не держат ноги, я сижу на его колене, пока он ласкает меня, пока задевает и дразнит сосредоточение моего желания, пока доводит до сумасшествия медленными, почти ленивыми движениями. Снова, снова и снова.
Вода из душа не спасает, делает все только хуже, обостряет чувства и ощущения, каждая капля, заставляет вздрагивать, каждая капля, как разряд тока прямо в нервы.
Я извиваюсь,
Мои губы блуждают по его шее, переходят к подбородку, скулам, к его губам. Я впиваюсь в его рот, чуть ли не набрасываюсь, кусаю, снова дергаюсь. Рычание сменяется стоном, когда я все-таки касаюсь жесткого языка, когда снова ощущаю вкус Аарона на своих губах.
– Аарон, - всхлипом, вздохом. – Черт тебя дери…
Договорить не могу, не получается, в горле огромный ком, воздуха не хватает. Потому что он убрал колено, заменил его пальцами, вошел в меня ими, продолжая ласкать большим, все еще удерживая мои руки над головой, все еще не давая коснуться себя.
И его ад такой же голодный и сильный, как и мужчина, вжимающий в себя. Я чувствую его на коже, под ней, вокруг, внутри себя. Он поглощает, он пьет и тянет. Он убивает и возрождает. Огромный, пульсирующий, заставляющий подчиниться, усиливающий и обостряющий каждое чувство, вынуждающий взрываться из сгорать от каждого прикосновения, даже едва заметного.
Зарецкий усиливает напор, ускоряет движения. Его пальцы двигаются быстрее и быстрее, его рот не отрывается от моих губ ни на миг.
Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Только стонать приглушенно, только биться и дрожать от его прикосновений.
Аарон трахает мой рот, повторяет движения собственных пальцев, играет с моим языком, дразнит. Доводит, терзает, мучает. Сводит с ума. Еще больше сводит с ума то, что я чувствую его обнаженное тело своим: грудь, каменные мышцы живота, бархатную, влажную, горячую кожу, но дотронуться, не могу. Чувствую запах, но не могу собрать его губами с широких плеч.
– Аарон…
– Еще немного, Лис, - хрипло отзывается он, дышит тяжело и часто, отрывисто. Голос низкий, будоражащий. – Ты убиваешь меня, Эли, ты делаешь меня больным.
– Аарон, - я могу только стонать его имя, я могу только скользить взглядом по нему, с жадностью, завистью и злостью, провожая взглядом капли воды, скатывающиеся с волос, тонуть в нем и захлебываться, смотреть в черные, как бездна глаза.
Мне кажется, что я слышу, как звенят его мышцы, как частит пульс, как воздух разрывает легкие.
Я выгибаюсь сильнее, потому что его губы накрывают мой сосок, дергаюсь от этого прикосновения, от ощущения языка на собственной раздразненной, возбужденной плоти.
Он наконец-то отпускает мои руки, и я тут же скольжу ими по широким плечам, шее, ключицам и груди. Я не могу оторвать пальцы и ладони от его кожи, я пью, я дышу этими прикосновениями. Это как музыка… как пламя. Повсюду.
Лучшее, что может быть.
А
И я не сдерживаю крика, стонов, всхлипов.
Почти отчаянных.
В крови желание и удовольствие, вокруг запах и вкус Аарона. Меня колотит, трясет, уничтожает под ноль.
Я царапаю его плечи, закусываю собственные губы до крови. Аарон проникает языком внутрь, ласкает самым кончиком, добавляет пальцы. Снова, снова и снова. Медленно, тягуче. Так, будто в его распоряжении все время мира, смакует. Это пытка. Меня подбрасывает, простреливает, колотит сильнее. Крик отражается от стен, пронзает пространство вокруг.
Он втягивает сосредоточение моего желания в рот, слегка прикусывает, и теперь я кричу, срывая голос, ничего не понимаю, ничего не замечаю, теряюсь и растворяюсь в наслаждении. Нет дыхания, звуков, мыслей меня нет.
Я почти у самого края. Еще немного и сорвусь, но…
Не хочу падать одна…
С невероятным усилием я тяну Аарона на себя, заставляю подняться, смотрю в его ставшие черными глаза. Губы Зарецкого блестят, он снова улыбается этой своей улыбкой, слизывает мой вкус с нижней губы, кладет руку мне на затылок. Все понимает без слов.
Подхватывает меня, заставляя обвить его ногами, и входит. Одним толчком, на всю длину, с громким, влажным, дико возбуждающим шлепком.
Я вскрикиваю, запрокидываю голову назад на миг, прикрываю глаза, а потом снова ловлю его взгляд.
Там тьма, адское пламя, обещание сумасшедшего наслаждения. На его виске бьется истерично вена, на скулах желваки, в груди ворочается глухое рычание, пока он вдалбливается в меня. Резко, быстро, сильно.
А я наконец-то снова могу ощутить его вкус на языке. Захватываю кожу на шее зубами, прикусываю, провожу языком. Ощущаю его пульс. Болезненно частящий. Снова кусаю, и опять. Ныряю языком в раковину уха, пальцами натягивая волосы, царапая ногтями затылок, прижимаясь все крепче и крепче, так, чтобы ни миллиметра свободного между нами, так, чтобы кожа к коже. Опять нахожу его губы, врываюсь в рот, пью дыхание и то самое глухое рычание.
Он еще ускоряется, чувствуя, что я на грани, что вот-вот…
Несколько мучительных секунд, невероятно долгих, растянувшихся на несколько часов секунд. И меня бросает, швыряет в чистое наслаждение, простреливает, выгибает, лихорадит.
Громкий крик перерастает в хрип.
А еще через несколько мгновений Зарецкий еще крепче прижимает меня к себе, почти до хруста костей, и тоже кончает. И в эти секунды его ад выплескивается полностью. Я чувствую, но не вижу, как меняется его тело, ощущаю разгоряченной кожей сухой ветер, но кроме абсолютно черных глаз ничего не вижу, даже не пытаюсь посмотреть. Только утробный мужской рык, все-таки сорвавшийся с губ, только дыхание, только пульс снова под моими губами.