Бар «Безнадега»

Вольная Мира

Черт… я даже вдохнуть не могу, почти теряю сознание. Кажется, что следующий глоток воздуха делаю вечность спустя. Веки как будто налиты свинцом, влажный воздух в ванной пахнет сексом и потом.

И я… Разомлевшая, уставшая, выжатая. С дурацкой улыбкой на губах, все еще в его руках.

– Лис, - хрипит Зарецкий, ставя меня на ноги, целует и подталкивает под струи воды. Я могу только кивнуть и привалиться к его телу, только скользнуть руками по груди, даже на ответный поцелуй нет сил. В голове – пустота.

Из душа я выхожу так же, почти повиснув на нем. Ад

Аарона еще вокруг, висит облаком, ощущается на языке, но уже не так остро, как в ванной. Я так и не увидела ничего, что бы подсказало мне, кто такой Зарецкий. Слишком хорошо он себя контролирует, но, кажется… я не особенно расстроена по этому поводу.

Мы идем на кухню. Надо покормить Вискаря, забросить что-нибудь в себя. На полу все еще вперемешку наша одежда, недовольный кот лежит у собственной миски, смотрит укоризненно, теперь не только на меня, но и на Аарона, вызывая короткий смешок.

А в целом…

В целом мне все равно, мне все еще слишком хорошо, я все еще… разнежена и размазана. По кухне двигаюсь медленно, рассеянно. Аарон наблюдает за мной с каким-то непонятным выражением на лице, словно запоминает движения. Пристально, внимательно. Скользит взглядом по телу под полотенцем и голым ногам, по открытым плечам и лицу, по рукам.

Когда еда для кота наконец-то готова, и я сажусь напротив Зарецкого, с чашкой чая, он перехватывает мою руку, разворачивает внутренней стороной ладони, вдыхает, потом целует и проводит языком. Касается губами запястья, втягивает кожу в рот, смотрит, не отрываясь, мне в глаза.

– Что ты сделала со мной, Эли? Что у тебя за магия такая?

– А у тебя? – спрашиваю почему-то хрипло, сердце странно бухает в горле. Он снова целует мое запястье вместо ответа, после выпускает руку, делает глоток чая. А я прихожу в себя, прикрыв глаза. Возвращаюсь в себя обычную, собираю в кучу мозги. Отхожу от того состояния, в котором он утопил меня, дышу. Медленно и размеренно.

И первыми возвращаются мысли об убитой верховной.

…ты не сможешь бегать от меня вечно…

Я дергаюсь из-за этого голоса…

Чужого голоса в моей голове. Того самого голоса, что уже слышала. В лесу. Забирая душу.

Проливаю чай на стол, нервно одергиваю руки от кружки. Бездумно смотрю на лужу, расползающуюся по столу. Зависаю.

– Эли? – спрашивает Зарецкий.

– Я… - его голос, словно включает краски и звуки, словно выдергивает из эха чужих слов, - просто тяжелый день, - качаю головой, сама не понимая, что происходит, хмурясь.

– Мы так и не договорили, - кивает Аарон, смотрит серьезно и сосредоточено, явно мне не верит. Вся его расслабленность рассыпалась, как карточный домик. – Расскажи мне все до конца.

И я теряюсь. Смотрю на мужчину напротив, наверное, глупо, пытаюсь понять, зачем Зарецкому этот геморрой. Понять не выходит.

– Эли, - качает Аарон головой, - просто расскажи.

– Я прихожу за душами, - все-таки сдаюсь, пялюсь в чашку и начинаю говорить, - …которых нет… вместо которых липкая, мерзкая дрянь. Уже второй раз, Аарон, - поднимаю на него взгляд. –

Только я. У остальных… такого нет. И смотрители, совет, контроль понятия не имеют, что это за дерьмо.

– Но ты чувствуешь что-то? Что?

– Ничего из того, что я видела и чувствовала раньше. Там не просто пустая оболочка, там какая-то мерзость, понимаешь? Это даже не ад, потому что ад таким не бывает, не пустота и… души… они все еще в списке. Я все еще должна их забрать.

Зарецкий хмурится сильнее, что-то прикидывает, барабаня пальцами по столу, а я снова утыкаюсь в чашку.

– Я забирала верховных раньше, - продолжаю скорее для себя, чем для него, - но никогда такого не было. Ни с одним иным, не только с ведьмами.

– Верховных? – Аарон вскидывается мгновенно, впивается в мое лицо взглядом. – Сегодня в парке тоже была верховная?

– Да, - киваю, не понимая, с чем связано его напряжение. Почему мой ответ так важен. – Московская, северная.

Искатель застывает на какие-то доли секунд, кажется, что даже не дышит, а после сжимает руки в кулаки, стискивает челюсти так, что на скулах играют желваки. Он щурится, со свистом выдыхает. Злится. И рада, что злится сейчас не на меня.

– Сука, - тянет тихо.

– Что? Ты что-то знаешь? – моя очередь ловить выражение его лица, жесты, слова. В голове проясняется окончательно, хотя тело еще лениво-разнеженное, и всплывают вопросы: почему он оставил машину у парка, почему вернулся за ней только вечером, где Бемби и по какой причине его ад сегодня непривычно, слишком остро горчит? 

Аарон не торопится мне что-либо объяснять, сверлит жестким, колючим взглядом стену за моей спиной, молчит. Кажется, что вообще не слышал моих вопросов.

Я поднимаюсь, отношу свою кружку в посудомойку, убираю туда же пустую миску Вискаря. Хочется курить, спать. Завтра не хочется никуда ехать. А мне надо: за новыми душами и в отдел к Доронину. Глеб все понимает, не верит, что я имею отношение к этому, но… правила никто не отменял. Я уверена, что допрашивать будут, скорее всего, он и Ковалевский. Последнего видеть не хочу. Светлый не услышал и не понял ничего из того, что я пыталась ему объяснить, все еще на что-то надеется, порывался отвезти меня сегодня домой, пробовал настоять на том, чтобы заехать завтра. Его настойчивость мне очень не нравится. Михаил мне не нравится, и его внимание ко мне.

Я в тайне надеюсь на то, что, если Бемби все-таки решит стать собирателем, она отвлечет Ковалевского от меня. Более того, если Бемби останется в «профессии», я сделаю все, чтобы она попала под опеку именно к Михаилу.

– У меня есть… - голос Зарецкого, раздавшийся в тишине кухни, выдергивает из мыслей, заставляет вздрогнуть, а потом отвернуться от окна, - подопечная.

Он все-таки слышал мои вопросы. Я киваю, давая понять, что слушаю.

– Она… Это долгая история, но если вкратце… Ей еще нет восемнадцати, она школьница и она… - он вздыхает, набирает в грудь воздух, как перед прыжком в воду, футболка на груди натянута, взгляд колючий, - должна стать новой верховной. Темной…