Балаустион
Шрифт:
— Помочь? — нарочито бодрым тоном осведомился Эвполид.
— Подержи его за ноги, чтобы не брыкался, — пошутил Леонтиск. Аркесил лежал совершенно неподвижно.
— Лучше закрой ему рот ладонью, — попробовал улыбнуться Аркесил. — Он меня уже извел своим ехидством.
— Нет, ладонью боюсь, — поддержал тон Эвполид. — Он же Львенок, откусит руку — придется ложиться рядом с тобой. Царевич на лекарствах и бинтах разорится.
— Кстати, о царевиче, — Леонтиск закончил измерения и нанес на листок пергамента последнюю пометку. — Какой материал хочешь для протеза, дружище
— О! Тогда проси из чистого золота, — посоветовал Эвполид. — С инкрустацией из драгоценных камней. Клянусь трезубцем Посейдона — все, кто с двумя ногами, будут страшно тебе завидовать. Я — в первую очередь.
— Глупости! — поморщился Аркесил. — Пусть будет из простого дуба. Главное, чтобы попрочней и… побыстрей.
— Торопиться некуда, — подал голос лекарь Левкрит. — Протез можно будет приладить не раньше, чем рана окончательно зарубцуется и заживет.
— Все равно, пусть сделают скорее, — упрямо сказал Аркесил. — Пускай стоит. Буду глядеть на него… и привыкать.
Когда друзья-афиняне, пожелав Аркесилу спокойной ночи, наконец вышли из его комнаты, Эвполид подступился к Леонтиску, приготовившись долго и многотрудно ломать его сопротивление, и выглядел несказанно удивленным, когда тот сразу согласился придти на завтрашнюю встречу с сестрами.
— Неужто яйца наконец-таки заломило? — облегченно вздохнув, с любопытством поинтересовался сын Терамена.
— Наоборот, — вздохнул Леонтиск. — Хочу сказать Корониде, чтобы поискала себе другого. С моей стороны нечестно скрываться от нее, лучше сказать все сразу.
— Ты что, с ума спятил? — с сожалением поглядел на друга сын Терамена. — Такая красотка…
— Я понял, что люблю Эльпинику, — сказал Леонтиск, глядя в сторону, словно стыдясь. Затем покачал головой, поднял глаза на товарища. — По-настоящему люблю. И не хочу никого другого. Эх, тебе этого не понять, жеребчик…
— Ну, решай сам, — пожал плечами афинянин. — Может, завтра передумаешь.
— Нет, — твердо сказал Леонтиск. — Где встреча?
— В полдень, у храма Ортии, что на холме Лимнеон.
— Хм? Ну и местечко вы выбрали, это ж почти пустырь… Хорошо, к полудню я буду.
— Мы разве идем не вместе? — удивился Эвполид. — Я думал, с утра пойдем к храму, собрался поглядеть, как в Спарте отмечают Дионисии…
— Вот и иди с царевичем и остальными. Хотя смотреть особо не на что: до обеда будут жертвоприношения и хоры, потом все пойдут в театр, он в Спарте один, а веселье, выпивка и пляски начнутся только вечером… А нам, мне и Энету, Пирр велел сходить-таки к Антикрату и выяснить наконец, кому из ахейской делегации принадлежал шпион, которого мы спугнули. Антикрат прислал царевичу условное сообщение, что кое-что разнюхал.
— И мы узнаем, под чьим именем скрывается ублюдок Горгил! Потом останется только подкараулить его и… Ха, я пойду с вами. Бес с ними, с этими Дионисиями!
Леонтиск отрицательно покачал головой.
— На этот раз тебе лучше не ходить. Нас до сих пор хотят заполучить римляне… Мы решили, что, возможно, придется пробираться в Персику через задние ворота.
— …и могут не пустить, — закончил за него Эвполид, пытаясь избавить друга от неловкого объяснения. — Ладно, придется отпустить тебя одного.
— С Энетом, — поправил сын стратега. — А он стоит двух.
— Будь там осторожен. Не лезь иноземцам на глаза. Тот преторианский жлобина наверняка в претензии на тебя…
— Да уж, — усмехнулся Леонтиск. — Ничего, прорвемся. Думаю, дело не займет много времени. Антикрат на службе и вряд ли урвет для нас больше четверти часа. Если не встретимся на празднестве раньше, в полдень буду у храма Ортии.
(31 декабря 697 г)
Зимние или, иначе, Сельские Дионисии были праздником молодого вина. В Элладе они отмечались издревле, знаменуя момент, когда все вино последнего урожая оказывалось разлито по бочкам, и у сельского жителя оставалось некоторое время отдыха до начала следующего сезона. Даже в Спарте, где культ Диониса никогда не был так развит, как в Афинах или ионийских городах, Дионисии включали в себя торжества, требовавшие участия царей и других высших магистратов полиса.
Поэтому Леотихид несколько удивился, когда утром в день Дионисий в его покои пожаловал царь Агесилай. Причиной его появления, без сомнения, была сегодняшняя акция. Нервозная гримаса на лице старшего Агиада разительно контрастировала с шафранным, в пестрых узорах, костюмом Диониса, которого царь должен был изображать на празднестве. Леотихид подумал, что к этим виноградным гроздьям и разноцветным лентам куда больше подошли бы румяные щеки и пьяная улыбка, чем бледное лицо и красные веки царя, выдававшие проведенную им бессонную ночь. Элименарх и сам немного волновался, но это было радостное возбуждение истинного воина перед битвой.
— Все в порядке, — поспешил успокоить он брата, взглядом приказав рабыне, помогавшей ему одеваться, выйти вон. — Люди готовы, каждый выполнит свою часть плана. Я буду контролировать все в общем и каждого в отдельности.
— Горгил согласился, чтобы ты командовал операцией? — Агесилай не смог сдержать брезгливости, произнося имя убийцы.
— Афинских хлыщей я беру своими силами — не думаю, что люди мастера смогут лучше ориентироваться в окрестностях города, чем мои ребята. Ночью ублюдков передадут Горгилу.
— А что насчет «римских» улик?
— И с этим все решено, — Леотихид тряхнул рыжей гривой. — Мастер Горгил берет дополнительные улики на себя, чтобы расплатиться за «доставку» мальчиков. Когда он закончит с ними, трупы спрячут в камышах за Эвротом, между Мезоей и площадью военных состязаний. Место вроде бы глухое, на взгляд иноземцев, но всяк живущий в Спарте знает, что это излюбленное место рыбаков. Они и найдут мертвецов, когда придут поутру ставить бредни. Один из покойников будет сжимать в руке римскую шпалеру, как будто оторванную в драке, у другого на спине будет вырезано по-латыни ругательное слово.