Бабочка Каллима
Шрифт:
– Эй, Рей, – начала моя соседка. – Как думаешь, он хороший парень? Может попробовать с ним подружиться?
«Из жалости?»
Я отвернулась, не могла смотреть на то, как все эти люди пожирали его любопытными глазами.
– Не знаю. Не знаю, Барб, – а она все продолжала смотреть на него.
– В любом случае, всегда можно попробовать поговорить. Ничего страшного, если он и с нами не захочет говорить, – сказала вторая.
– Хотя, я думаю, он привлек слишком много внимания в первый же день. Все о нем только и говорят, – тут наконец вступилась третья.
– Он всем так интересен? – да, признаю, меня это заинтересовало.
– Конечно. Ты не видела, Рей? В первый же день, когда он выбежал из класса, позже мы наши его в столовой. И знаешь. Над ним стояло столько первокурсниц!
«М-да, я уже вижу, как он ходит с бандой по всему колледжу и в каждого вселяет ужас. Но сможет ли такой человек и впрямь быть таким? Кто знает, но точно не я».
Через 15 минут, с началом пары преподаватель стал проверять список присутствующих. Я же все думала, что будет дальше. «Он останется одиночкой? Или и впрямь найдет себе банду? Просто интересно, что будет дальше?»
– Тэренс Пич! – никто не отзывался. – Тэренс Пич! Есть такой? – учитель кричал все громче и громче.
Тут с задних рядов начал медленно вставать тот самый, кого с таким рвением искали, Тэренс.
– Боже, какого ты роста? – учитель был так удивлен, что не сдержался и спросил.
На лице парня появился смущенный розовый цвет, и он тихо и неуверенно ответил:
– Метр девяноста семь. Я думаю.
В классе все начали удивляться.
– Эй, Рей. Ничего себе, да? С ним ты вообще, как карлик, – соседка по-доброму посмеялась.
– Да… забавно.
На самом деле, я всегда завидовала высоким людям, верхняя полка, поручень в метро, самый верхний стеллаж- для высоких это не проблема. А для меня… это конец. И главное, что мне не в кого было родится высокой. Мать такая же как я. Рост отца еле дотягивает до 1.70.
– Хорошо. Садись, – учитель наконец смог начать занятие.
И так, прошло три пары. 4 с половиной часа ада. Я собрала вещи со стола и сказала подругам, что сегодня снова пойду одна.
– Ты хочешь заглянуть в актовый зал? – поинтересовалась Барб. Хотя она знала ответ.
– Да. Хочу немного там побыть. Сегодня им никто не должен пользоваться.
– С тобой пойти?
Я немного задумалась.
– Думаю, ты сама туда хочешь.
Мы спустились на первый этаж и прошли по переполненному шумными студентами коридору. Все собирались домой. Все были счастливы, что еще один рабочий день канул.
– Думаешь, он открыт?
– Если нет, это будет очень печально. Но мне плевать. Я найду способ его открыть.
Без сопротивлений огромные деревянные двери актового зала распахнулись, и мы вдвоем зашли на территорию, которая пахла волнением, лаком для волос, новыми костюмами и водой из-под бутылок. Это место было для нас с ней чем-то большим чем просто сцена с множеством уходящий вверх сидений для зрителей.
Я включила свет и пока Барб закрывала дверь помчалась на сцену.
– Ты давненько на ней не стояла, верно? – прокричала она.
– Не поверишь на сколько долго! Последний раз я выступала на большом концерте, туда приезжали дети с многих музыкальных школ и среди них я-ребенок из простого кружка по пению, ощущала себя просто отвратительно! – я ходила по всей сцене и, потихоньку, начинала привыкать к ней. – Это было так давно… Я помню все, что связано со сценой хоть и пробыла на ней не так долго, как хотелось бы. Первая репетиция, первая примерка костюмов, первый поход в гримерку и наконец первое выступление. Запах лака, сухого пойка, успокоительных и духов. Эти вещи творили магию и каждый выступающий ощущал что-то новое, неизведанное простому человеку, как будто внутри перемешались все твои органы и чувства, так трепетно, волнительно и даже неприятно, но удивительно, что каждому искренне нравилось это чувство-чувство сцены, выступления, – я окинула взглядом всю площадь сцены и на секунду мне стало до слез грустно, что я больше никогда не вспомню те чувства.
– Ты сейчас такая разговорчивая, я рада! – Барб подошла к сцене и запрыгнула на нее. –Расскажи мне, с чем ты выступала? Каково было? Расскажи мне все.
Я села рядом с ней.
– Знаешь, все началось с того, что в детстве я была очень любознательным ребенком. Мне были интересны многие вещи, но проблема
– Но ты же пела то, что тебе не нравилось? Какой был смысл продолжать?
Я замолчала, немного размяла руки и покрасневши ответила:
– Я… я впервые так легко подружилась с людьми. Ты знаешь, что общение для меня, это больная тема. И она больная с самого детства! И я поражалась тому, как быстро стала частью коллектива. Мне не было страшно, я не ощущала удушающего волнения, не стеснялась. Я была так счастлива, что наконец то стала нормальной. Я гордилась собой. И мне было так приятно рассказывать родителям с кем я сегодня поговорила, что обсудила, над чем посмеялась. И я не могла так просто перейти в другой коллектив, боясь, что там мне может так не повезти. Я не могла пожертвовать тем, что приобрела. Поэтому, мне оставалось совершенствовать свои навыки исполняя песни, которые мне не нравились, – я посмотрела на Барб, но меня встретили лишь ее грустные глаза. Она жалела меня не скрывая этого, вот только…
– Не надо меня жалеть. Все в порядке.
– Но тебе ведь было так тяжело.
– Я живу так всю свою жизнь. Ты должна понимать, что я привыкла.
– Но это же не нормально! У тебя проблемы, Рей, тебе надо бороться с социофобией! Посмотри, ты страдаешь этим с детства. Я с малых лет видела, как ты страдаешь от этого. А ты уже не маленький ребенок, тебе скоро 18. Ты ведь даже не можешь подойти к чужому спросить дорогу… Как тебе помочь?
Я смотрела в эти мокрые глаза, на эти чуть дрожащие губы и сморщенный лоб. Меня так искренне жалели, из меня сделали такую жертву… Я не сомневалась в ее словах, я знала, что они чисты и идут от души, но… Я ненавижу, когда меня жалеют. Да, я выгляжу жалостливо, как маленький кролик, прижавший уши. Меня хочется спрятать от всего мира и защищать. Но, черт побери, именно из-за этого я стала таким асоциальным убожеством. Меня все хотели спрятать все лучше и лучше в то время как мои сверстники уходили в мир все дальше и дальше. И все, что мне оставалось, это лишь смотреть на них. Пока я жила в темноте, все остальные уходили во все более светлые места. «Пойду туда, там много народу! Пойду туда- там так оживленно!». Я же стремилась уползти в еще более темные места, где нет ни одной живой души. И в конце концов, те, кто хотел меня спрятать добились своего- я стала прятаться сама. Я избегала людей, большие шумные компании, где люди смеялись и наполняли свою бездонную копилку воспоминаний новыми моментами. Я стала убегать обратно в темноту, ведь меня учили именно так, я не знала, как жить по-другому. Но, иногда, я позволяла себе мечтать-представляла, как я общаюсь с другими и мне совсем не страшно, как я знакомлюсь с новыми людьми и мне так хорошо на душе, я улыбаюсь, шучу, а потом прихожу в тупик и, открыв глаза в полной темноте, я продолжаю сидеть в одиночестве. Кстати и у меня есть своя копилка, только совсем пустая.
– Спасибо, но мне не нужна помощь, – я нагло врала. Но я привыкла жить так, как живу и что-то менять мне было слишком страшно. Я сотню раз хотела, чтобы кто-то помог стать нормальной, и мне предлагали помощь, но из-за страха у меня всплывал лишь один ответ «Нет, спасибо».
Барб еще немного посмотрела на меня. Потом в телефон и…
– Прости. Видимо лезу не в свое дело, да? – она спрыгнула со сцены и взяла рюкзак.
– Но, я все равно рада, что ты немного поговорила со мной. Может когда-нибудь ты откроешься миру, или хотя бы одному человеку. Просто знай, что, если ты вдруг решишь меняться… – она похлопала себя по плечу. – Я к твоим услугам, ты одна не останешься, – и она убежала и вскоре скрылась за дверью, оставив меня с моим другом и врагом- одиночеством.