Айни
Шрифт:
Таджикский народ сложил добротное здание — классическую литературу, но…
Но к концу XIX века поэты уже либо подражали классикам, либо на все лады воспевали вино и женщин и «величие» эмира.
Женщин покупали, продавали, убивали, и никто не смел их защитить. У женщины не было никаких прав; человеком считался только мужчина — богатый, знатный, имеющий влиятельных родителей или покровителей.
…Знакомство Садриддина Айни с рукописью Ахмада Дониша «Наводир-ул-вакое» стало целым событием для пытливого и ищущего ученика медресе, произвело переворот в его мировоззрении и миропонимании, было подлинной «революцией мысли», как выразился
Писать просто и ясно, как Ахмад Дониш, писать об окружающей жизни — обычаях народа, бесправии дехкан и произволе чиновников и беков, ишанов и мулл, эмира и знатных людей, писать правду жизни, просвещать, народ, «укрепиться в вере «безбожника» Ахмада Дониша», потому что «нет веры крепче, чем его вера».
Логическим продолжением наивного просветительства было возникновение джадидизма, выродившегося впоследствии, но в свое время сыгравшего свою положительную роль в освободительном движении народа.
Айни, и это естественно, на некоторое время примыкал к движению джадидов: открывал новометодные школы, критиковал некоторые обычаи и учеников медресе, стал выписывать газеты. Но он вовремя порвал с джадидами и бесповоротно стал певцом революции, ее трибуном и глашатаем. Это уже потом, а тогда…
Начало XX века, возникновение и развитие капитализма в Средней Азии, фанатичность служителей культа и произвол правителей, беспощадные споры богословов-схоластов в медресе, пустые, напыщенные стихи с перепевами классических бойтов, восхваление эмира — и вдруг… рукопись «Наводир-ул-вакое» Ахмада Дониша…
Эта книга показала юному Садриддину, что, кроме схоластических знаний, получаемых в медресе, есть другие знания — знания астрономии и математики, литературы и искусства, поэзии; что, кроме веры, насаждаемой в медресе, есть другая вера — вера в величие и достоинство человека. Юноша сожалел, что при жизни Ахмада Дониша (тот умер в 1896 году) он не смог подойти к нему, поговорить с ним. Правда, сам юноша еще не представлял себе, как, какие знания и кому он понесет. Пока что будущее было туманно и неопределенно, но выбор был сделан и найдена достойная цель жизни. Это был 1900 год. Конец XIX века и начало XX века.
Начинался новый век, новая жизнь, назревали бурные события. К этому времени уже Садриддин не прислуживал сынкам богатых родителей, чтобы заработать на хлеб, он теперь помогал воспитанникам медресе учиться читать и писать. Его уже называли мударрисом и к нему обращались воспитанники других медресе. Богатые люди, махдумы и муллы, заискивали перед ним, боялись его острого и меткого слова и его влияния на учеников медресе. В это же время он прослыл ученым и поэтом. Правда, стихи его в большей части были подражанием классическим бойтам, но он освоил форму и ритм и мог свободно вступить в спор с любым, в карман за словом не лез, а ко всему этому он еще и считался мастером плова — ведь он долгое время стряпал и варил состоятельным ученикам, чтобы самому не ложиться с пустым желудком! И теперь, когда собирались друзья, Садриддин-мулла сам варил плов…
Учащемуся медресе запрещалось читать светские книги, не говоря уже о газетах и журналах; писание стихов считалось великим грехом, подлежащим наказанию. Садриддин свои стихи подписывал различными псевдонимами: «Сифли» («униженный»), «Мухтоджи» («нуждающийся»), «Джунуни» («безумный»), а с 1896 года — «Айни». Слово «айни» имеет 48 значений, и самому Садриддину нравилась его благозвучность, к тому же поэт Хайрат одобрил и стихи и псевдоним,
Поэт обращается к сатирическим стихам. Каждый десятый ученик медресе получал милостыню — «дахьяк». Очень часто ученик, не очень нуждающийся, получал «дахьяк», а остро нуждающиеся не получали. «Дахьяк» выплачивали из денег, награбленных чиновниками эмира, — народных денег. Айни в стихах высмеивает «дахьяк», и скоро все ученики и учителя медресе знали это стихотворение. Дошло оно и до эмира бухарского. Эмир справился, получает ли Айни «дахьяк», и, узнав, что получает, — удивился. Если бы Айни не получал, то все было бы просто; но откуда было знать эмиру и муллам, что поэта меньше всего занимали его личные интересы?
В 1902 году умирает двадцатичетырехлетний Хайрат. Способный, ищущий поэт, близкий друг Айни, Хайрат стремился к простоте и ясности языка, этому же учил и своего друга Айни. Поэт тяжело переживал смерть друга: ведь Хайрат первым признал талант Айни и посвящал его в тайны стихосложения, вместе они мечтали нести знания в народ…
Наконец Шариф-джон-махдум, покровитель Айни, признал талант Айни в стихах и прозе, это произошло в 1902 году, когда Шариф-джон-махдум уехал в Керки, куда был назначен казием. Он пригласил в гости Айни. Айни не посмел ответить отказом. Однажды писец казия Мирзо-Ахмед пришел в судейскую расстроенным. В руках у него было письмо.
— Чем вы так расстроены? — спросил Айни. Юноша ответил, что его собираются уволить.
— Откуда тебе известно?
— Казий сегодня получил письмо от старшего брата. У того умер сын и другой родился.
— Ну, а ты при чем?
— Я должен написать письмо-соболезнование и одновременно поздравление. А я даже простое письмо составлять не умею. Прогонят меня с работы.
Айни составил это письмо:
«Хотя то, что один из молодых побегов срезан, и вызывает печаль, однако нельзя забывать, что по законам природы это должно явиться причиной быстрейшего роста остающегося побега. Поэтому надлежит поздравить Вас с тем, что вместо умершего ребенка Вы обрели вновь родившегося, который, несомненно, достигнет зрелости и совершенства».
Прочитав это письмо, Шариф-джон-махдум признал талант Айни в прозе. Сам поэт признает, что если он стал считать себя поэтом только после признания его таланта Хайратом, то прозой он стал писать только после признания Шариф-джон-махдумом.
Первая русская революция 1905–1907 годов всколыхнула Среднюю Азию. Россия становилась центром мирового революционного движения. Гнет в Азии был двойной, даже тройной: феодальный, колониальный и капиталистический. Иной раз бывало и так, что население целых деревень состояло из рабов и крепостных. Чорьяккоры — относительно свободные земледельцы — также не имели никаких прав. Безраздельное господство хозяев — баев, служителей культа и эмирских чиновников — носило столь запутанные формы, что трудно было порой определить, кто хозяин дехканина.