Айни

Харисов Шафкат

— Учись! Как бы тебе ни было трудно, учись! Но не становись ни судьей, ни старостой, ни муллой! Можешь стать мударрисом.

Умер старый мудрый мастер мельничных колес, жерновов в возрасте пятидесяти семи лет.

…В соседней деревне торговец Юлдош-бай дал в долг на похороны отца с тем, что мальчик вернет с процентами.

«После того как прошли первые дни скорби, то ли от моего неумения, то ли по какой другой причине, заболела и пала наша корова». Мать просит бога, чтоб все горести ушли с коровой, и в жертву приносит теленка: по ее просьбе Садриддин отдает теленка Ходжа-хону — нищему без руки и без ноги. Ходжа-хон не принимает дара, не хочет брать у сирот,

и только с большим трудом удается уговорить его принять теленка.

Впоследствии, в «Воспоминаниях» старейший писатель Таджикистана пишет: «Только тогда я понял, насколько благороднее беспомощный калека Ходжа-хон, чем наш деревенский мулла, который не постеснялся взять у нас в день похорон отца десять тенег, хотя в то время во дворе у него хранились четыреста пудов пшеницы и двести пудов ячменя. А сколько у него было денег и вещей, я, понятно, не знал. А у Ходша-хона не было ничего, кроме глаз, смотревших на людей и на их даяния».

Садриддин поливал джугару, ухаживал за больными, отгонял птиц от посевов. Урожай обещал быть хорошим, но вороны стаями налетали на джугару и грозили уничтожить весь посев.

Как-то дядя по матери Алихан приехал проведать родственников. Он увидел, что Садриддину приходится туго, и решил увезти мать. Сборы были недолги: сделали носилки из двух палок, привязали их к двум ослам, уложили мать. Она была тяжело больна.

«Я не знаю, что чувствовали мои братья, — пишет Садриддин Айни в «Воспоминаниях», — расставаясь с матерью, но у меня сердце разрывалось. Я только старался не издать ни звука, чтобы не огорчать больную. Я взглянул в глаза матери. Из ее полумертвых глаз выкатывались слезинки и стекали по исхудалому, пожелтевшему лицу.

— Живи тысячу лет! — сказала она мне, когда ослы тронулись в путь. Они прошли под деревьями, повернули и скрылись из глаз. Я убеждал себя: «Не может быть, чтобы я сразу лишился и отца и матери. Она вернется!» Но глаза мои горели от горьких слез».

С любовью и горечью, с глубокой признательностью пишет Садриддин Айни «Воспоминания». Это крик души — лебединая песня, вершина творчества писателя. По мелким, кажется незаметным, штрихам создается образ отца писателя. Мать писателя мы видим мало, но она незримо присутствует в каждой сцене, в каждой строчке, в чеканной строчке «Воспоминаний».

После отъезда матери Садриддин почти все время проводит в поле — отгоняет птиц, начинает собирать богатый урожай. Из стеблей джугары он сделал себе шалаш и даже ночевал в нем. Икром-ходжа ночевал с ним: у него была мачеха, и его не тянуло домой. Здесь же ночевали и другие осиротевшие мальчишки.

Ночь в поле

Наступили осенние холодные долгие ночи. Было уже трудно ночевать в поле в шалаше. Ожидались ливневые дожди, надо было убирать весь урожай, иначе джугара могла погибнуть. Пришел Икром-ходжа, дрожа от холода: он жаловался, что мачеха не дала ему одеяла. Пришли еще трое ребят. Один из них спросил:

«— Ты почему не поехал в Верхнюю Махаллу плакать по матери?

Мне показалось, что меня окатили кипятком. Я понял, что она умерла… Один из ребят сердито сказал:

— Не надо его спрашивать, его утешать надо. Крепись! Вот ведь Икром-ходжа живет без матери.

— Не падай духом! — сказал Икром-ходжа. — Все проходит, все забывается. Уже десять лет я живу без матери, и ничего — волк меня не съел».

Ребята пришли поддержать товарища, утешить. Когда они уснули, осиротевший Садриддин вдруг почувствовал себя одиноким в этом необъятном огромном мире. Издалека прилетела песня,

тоскливая песня Бедиля. Крестьяне шли за плугом и пели. Они не знают, что утешают продрогшего от холода и одиночества одиннадцатилетнего, сжавшегося в комок Садриддина, в трудном деле пахаря песня была другом, помощником, советчиком. Слушая песню, мальчик отходил сердцем, легче переживалось внезапно обрушившееся горе:

Тяжелому вздоху подобно, Я стал караванщиком слез. Глубокой пылающей раны Клеймо в моем сердце зажглось. И друга я, кроме той раны, В безумье моем не найду — В безвыходном мире обмана Один я, как солнце, в бреду. О бедный Бедиль! Осужден ты Томиться вдали от друзей! Ты — строчка без рифмы ответной На небе печали твоей.

Песня, старинная, протяжная песня, в эту ночь поддержала в горе и печали Садриддина…

Утром проснулись товарищи, пора было приниматься за труд, заботы о братьях поглотили его…

«С той ночи прошло шестьдесят лет. Но она для меня навсегда незабвенна. Я не могу забыть о ней — это была моя первая ночь без матери».

Три главы из «Воспоминания» — «Земля», «Оспа» и «Ночь в поле» — это элегия отцу и матери, марсия в честь светлой памяти жившим трудом своих рук и оставившим сыну в наследство труд…

Сбор урожая

Но добрые люди не оставили сирот, пришли на помощь, помогли собрать и свезти урожай, продать урожай и рассчитаться с долгами. Урожай в тот год удался на славу, и люди говорили, что это не к добру, что урожай съел отца и мать. Тыквы тоже уродились хорошо. Зимой Садриддин продавал тыквы, джугару, кормил и одевал братишек и даже мог весной купить барашка.

Садриддин стал главой семьи: одевал, обувал, стряпал, стирал, продавал на базаре. Соседка Султон-пошшо пекла для сирот из муки сдобные лепешки. Старший брат к зиме поправился и вскоре устроился в деревне Табариён муллой. Дома остались трое братьев: Садриддин — старший, Сироджиддин — слабенький, бледный, восьми лет, и младший Киромиддин — четырех лет.

На следующий год земля не уродила. Маленький Садриддин не знал, что на одном и том же поле нельзя два года подряд засевать одно и то же. Он вспахал землю под абрикосами и посадил тыквы. Мирзо Мумин, друг отца, взял семена и засеял ими свою землю, однако лавочник обманул — вместо ярового дал семена озимого ячменя. Даже шелковица и абрикосы вымерзли зимой и не дали плодов.

Кара-бек

Во времена эмира Музаффара крестьяне отдавали налог — сорок процентов урожая. В дни правления эмира Абдулахада стали отбирать половину и даже две трети урожая.

Кара-бек, прежде служивший писцом у сборщика податей, стал теперь сборщиком налогов. Он был родом из Тахти-Кургона из рода Беркутов, из того же рода, что и эмиры династии Мангытов, поэтому сумел выдвинуться при дворе как удачливый и изобретательный сборщик налогов. С его легкой руки весь эмират стал облагаться неслыханными прежде налогами. В доме Кара-бека мастера работали бесплатно. После смерти сына Кара-бек приказал мастерам построить гробницу из жженого кирпича и оштукатурить ее алебастром. Мастера говорили: