Авианосец "Атина"

Коваленко Владимир Эдуардович

Нарком улыбнулся. Криво. Это не сарказм, у Галлера лицо не дружит с симметрией. Не раны, не яд, как у Ренгартена — просто такой родился.

История с задним колесом проста и логична.

Год назад Советский Союз перекупил под носом у финнов партию брюстеровских Эф-два-А. Пятьдесят машин — много, валюту было жалко, но фирма разрешила допуск советских инженеров в цеха. Техпроцесс, благодаря которому вагоностроительная фирма строит вполне приличные истребители, стоил заказа небольшой, по советским меркам, серии. Отчета инженеров в СССР ждали больше, чем самих самолетов: надеялись изучить новые узлы, в том числе и замечательное хвостовое колесо, которое убирается внутрь фюзеляжа, гак, которым цепляют тросы при посадке на палубу… Не зря, было много интересного,

но про крепление заднего колеса рассказали мало: обычное, на простейшей стойке, что намертво приклепана к фюзеляжу. Никуда не убирается, разве отстрелить можно. Про гак ни слова!

Машины, согласно заказа, поступили в исполнении «для наземного базирования». Американцы и исключили лишнее оборудование, выиграли вес, а с ним немного маневренности. Попытка получить ценные узлы бесплатно, за счет чужой лени, не удалась.

Придется их честно купить вместе с лицензией на палубный самолет.

* * *

Город кажется мирным. Жизнь, как обещано, становится лучше и веселей: по улицам летят новенькие, веселенькой желтой расцветки, такси, на улицах, несмотря на мороз, торгуют мороженым — и ведь расходится! Над городом торопливо водят стрелами башенные краны — ввысь поднимается Университет. Рассчитывают успеть, достроить до того как и рабочие, и бетон понадобятся для войны. Более «длинные» проекты отложены на неопределенное «после».

После войны.

Слова «война», как могут, избегают. К примеру, расписание, по которому теперь живет наркомат флота, именуют «усиленным». На деле оно военное: ночью работа, днем отсыпаются. Поздно вечером поступают суточные сводки от флотов, к утру их следует обработать и передать приказы.

Остальная страна этого замечать не должна. Но как утаить грозу, которую ветер несет к границам страны? Страницы газет теперь не шуршат или шелестят — грохочут тяжелой артиллерией, урчат моторами танков, визжат, как свалившийся в пике бомбардировщик. В стране предгрозовой воздух — несмотря на мороз, хочется распахнуть ворот, надышаться напоследок. Запомнить страну, город, людей — тех, что «до».

Может, потому сумел вырвать пару часов из плотнейшего расписания брат, ввалился — улыбается, а под глазами набухли мешки, в волосах седины прибавилось. Он уже не ждет и не надеется. Нарком текстильной промышленности уже воюет… Отрасль, что ли, мобилизуют?

— Греки твои здорово помогают, — сообщил. — У них почти вся промышленность по моей части. Хорошо благодарят за танки…

Люди радуются новинкам из дружественной заграницы и того, что с прилавков пропал товар от иных советских фабрик, не замечают. Хорошо, если и враг не заметит. Но даже если заметит — что фашистам еще делать-то? Брать Британию десантом, как наши взяли Хельсинки и Лерос? Так не получится. Если осенью сорокового не смогли, то сейчас, когда остров набит самолетами и дивизиями, шансов на успешную высадку нет. Остается у немцев одна-единственная дорожка, та, которую проторил Наполеон.

Так что — попрут.

Подождут, как ждали перед атакой на Францию: пока сойдет снег, пока реки вернутся в берега после разлива, пока подсохнут дороги.

Попробуют отвлечь, как французов и англичан с Норвегией. Натравили Финляндию — той надолго не хватило, Румынию удалось отбросить за Дунай и Прут упреждающим ударом, но японцы все еще рисуют на картах стрелки, что отсекают Приморье и перехватывают Транссиб. Италия лезет на Балканы… хорошо, греки держатся. Больше того — наступают!

Медленно, чуточку неуклюже — у них крепкая армия, но бедная, они еще не научились толком взаимодействовать с танками, с авиацией, им трудно управляться с большими артиллерийскими парками, но учатся союзники быстро. Первые победы они одержали еще до того, как пошла советская помощь — а теперь, чуют за спиной крепкий тыл, дерутся с огоньком, крепко и сноровисто. Афины, которым в первый день досталось от главного калибра чужих линкоров, уже видели, как бредут среди разбитых снарядами домов унылые колонны пленных — в порт, на погрузку! Топали сквозь брань, плевки, подчас и камни. Среди руин — выставка: трофейные

пушки, пулеметы, обгорелые остовы самолетов и танкеток. Вот — очередь, длинней, чем в Мавзолей к Ленину. Греки, у которых при обстреле погибли родные, которые остались без жилья и ютятся в школах, больницах и отелях, спешат посмотреть на знамя разбитой в прах итальянской дивизии. Вечером — салют. По радио: торжествующий голос диктора:

«Государственная граница восстановлена на всем ее протяжении!»

Фронт медленно ползет по Албании — на север.

В советских газетах — сводки с далекой войны.

«Сегодня, 12 декабря 1940 года, армия республиканской Греции вела бои на следующих направлениях…»

Мелькают названия мелких албанских местечек, но среди них — порт, который найдется на приличной школьной карте.

Влора.

Один из двух портов, в которых выгружаются войска агрессора. Возьмут его греки — враг, считай, ослаб наполовину.

Настолько лучше, что появляется заманчивый, негаданный, невероятный шанс — обойтись без большой войны! Ренгартен, этот живой арифмометр, щедро отметил этой вероятности процента три, если ничего не делать.

Всего и нужно, чтобы совпало несколько событий.

Чтобы греки до весны выбили итальянцев из Албании напрочь.

Чтобы англичане вычистили последних фашистов из Африки.

Чтобы белофинны, что дрожат под прицелом батарей полуострова Порккала-Удд, не посмели пожертвовать столицей ради нового похода на Ленинград.

Чтобы японцы поглубже увязли в Китае и не нанесли удара по СССР на Дальнем Востоке.

Чтобы все это — произошло одновременно, и при том в головах нацистов осталось хоть немного здравого смысла. Если они после всех побед начали считать одну свою дивизию равной десятку любых других — не поможет даже это, и серая волна хлестнет через советскую границу.

Тогда уже Союзу понадобится помощь — так же, как сейчас она нужна Греции. Суда из Соединенных Штатов повезут автомобили, танки, каучук — а может быть, и дивизии экспедиционного корпуса. Эти транспорты должны дойти — сквозь враждебные моря. Их нужно защитить, в том числе от угрозы с неба и из-под воды.

Страшнейший враг подводной лодки — самолет.

Страшнейший враг торпедоносца или бомбардировщика — истребитель.

Нужны палубные самолеты — с ними ясно, лицензия и закупка небольшой партии, чтобы было на чем воевать, пока свои самолеты не поспеют.

Нужны корабли, которые понесут самолеты — авианосцы. С ними тоже все решено.

— Ты уже получил новое назначение? — спрашивает брат.

Косыгин кивает.

Нарком и морской командир сидят на кухне. Папиросный дым струится под потолок, расплывается над ситцевым абажуром. Утро: заседания закончены, указания получены и розданы. Жена Косыгина-младшего спит, хотя ей скоро вставать. Брат сегодня вообще не заедет домой — пару часов покемарит на диване в кабинете, и только.

Что ж… Поставить самовар есть кому. Когда муж — командир большого боевого корабля, а жена — авиаконструктор, при молодой семье неизбежно появление нянечки и домработницы. Вот последняя сейчас и обихаживает дальнюю родню. Брать в дом совсем чужого человека — зачем, когда есть свои?

Для нее Михаил и его старший брат — не высокое начальство, а вечно голодные мальчишки, которых нужно подкормить вкусненьким.

Михаил после того, как женился, привык ко многому — даже к тому, что халат с подштанниками удобней и приличней выслуживших срок рабочих брюк, но заявиться вечерком на кухню, принять из добрых рук большую тарелку борща — у тарелки с краю щербина, она горячущая, в ней борщ и грелся — в багровом, с масляными блестками, вареве, островом красуется сметана, ко всей этой роскоши прилагается толстенный ломоть хлеба и зубок чеснока… Сказка! Елена таких выходок не понимает, но и не возражает. Привычка как привычка. Иным работать помогает запах гнилых яблок в ящике рабочего стола, а тут всего-навсего борщ с чесночком. Ее больше радует, что муж с прохладцей относится к «беленькой» — у Косыгиных семейное. Вот крепкий чай, из самовара, с дымком — это по ним. Лучше — такой горячий, чтоб еще пузыри шли!