Атаман
Шрифт:
— Атаман сейчас в комнатах. И… что-то неладное с ним.
Он обернулся ко мне.
— Ты ведь вроде врачевать умеешь? Глянь, что за напасть.
— Ну, если он опять брыкаться не будет, — пожал я плечами. — Но вообще, ранение у него не очень серьёзное. Там, на месте, вообще обошлись без моей помощи.
— Так понятно. Евсеича ведь так просто не прошибёшь, он покрепче меня будет. Да и заживает на нем всё, как на собаке. Дар ведь у него. Не такой сильный, как у десятника моего, Клима. Тому как-то раз по пьяному делу на спор из револьвера в лобешник стрельнули — и хоть
— Может, заражение крови? — обернулся на меня Путилин. — Хотя… Прошло-то всего несколько часов…
— Чего гадать-то? — пожал я плечами. — Сейчас и увидим.
Мы вошли в личные жилые комнаты коменданта, обставленные, впрочем, в его специфичном вкусе. Сам атаман в расстёгнутом мундире полулежал в огромном мягком кресле рядом с камином. Несмотря на потрескивающий в очаге огонь, его заметно знобило — он то и дело вздрагивал, дергая головой. Глаза были прикрыты, губы шевелились. Лицо усеивали капельки пота.
— Он что, пьян? — спросил Путилин, кивая на графин, стоящий на столике рядом с креслом. В толстом гранёном стакане было налито на два пальца тёмной янтарной жидкости. Какая-то крепкая травяная настойка.
— Да нет, это я сам ему дал выпить маленько — думал, может, полегчает. Он вроде как… Немного не в себе.
Услышав голоса, Стрельцов встрепенулся и подтянул ноги, усаживаясь поглубже в кресло. Обвёл нас настороженным, лихорадочным взглядом.
— В чём дело? — резко каркнул он.
— Вы… как себя чувствуете, Артамон Евсеевич? — осторожно спросил Путилин.
Шумно сглотнув, атаман огляделся. Глаза его — вытаращенные, будто от ужаса — при этом двигались как-то странно. Словно провожали взглядом что-то невидимое.
— Я… Мне… Да хреново мне, — наконец, признался он. — Не пойму, в чём дело.
— Рана не беспокоит? — спросил я, выдвинувшись вперёд и подходя к нему вплотную.
— Да нет… — рассеянно ответил он, пошевелив плечом. — Так, царапина…
Я потрогал тыльной стороной ладони его лоб. Хм… Жара нет. Даже наоборот — лоб холодный и мокрый. В целом, под Аспектом Исцеления силуэт атамана выглядит вполне обычно. Единственная метка, мерцающая красным — на правом плече, у внешнего края ключицы — там, куда угодила стрела. Но рана действительно не очень серьёзная — наконечник завяз, пробив сантиметров пять, не больше. Похоже, острие вонзилось куда-то в кость. Место, правда, неудачное — у самого плечевого сустава, так что может болеть при движении.
— Рукой шевелить можете?
Он молча дёрнул рукой и неприязненно взглянул на меня снизу вверх.
— Да не в ране дело. Я… Не знаю. Чумной будто. И мерещится всякое.
— Может, стрела была отравлена? — предположил Погребняк.
— А саму стрелу-то подобрали? — спохватился я.
— Не знаю. Надо спрашивать у тех, кто с ним был.
— Я сам её выдернул, — ответил Стрельцов. — И отшвырнул куда-то… Может, кто и подобрал… Не помню.
Я едва слышно выругался себе под нос и внимательнее пригляделся к его ауре. Вокруг раны ветвилась какая-то странная паутинка из эдры — тёмная, почти чёрная, медленно разрастающаяся во все стороны, особенно вниз по руке. Я попытался очистить её с помощью целительной энергии,
Р-р-р! Получилось даже болезненно для меня самого. Лечить нефов вообще сложнее, чем обычных людей — у многих из них само тонкое тело начинает сопротивляться чужому воздействию извне. Проявляется это в разной степени, но Стрельцов в этом плане оказался весьма неудобным пациентом. Будто пытаешься сделать массаж свернувшемуся ежу.
Ладонь моя, занесённая над его плечом, светилась всё ярче. Окрашенная в золотистый цвет эдра, видимая, наверное, даже невооружённым взглядом, стекала с неё, обволакивая атамана мягко светящейся дымкой. Сам атаман, стиснув зубы, рычал так, будто я вонзил в него заострённый прут и ковыряю им туда-сюда.
Странно… Обычно исцеление приносит приятные ощущения.
Рану от стрелы я всё же залечил — это было быстро и несложно, она и так уже немного поджила. Но странное образование на плече даже после моих манипуляций не исчезло. Наоборот, проявилось более чётко, будто подсвеченное эдрой. По форме это похоже на сетку кровеносных сосудов… Точнее, это идёт параллельно с сосудами, словно опутывая их…
— Ну что там? — нетерпеливо дыхнул мне в затылок Погребняк, нависая надо мной сзади.
— Под руку не лезь! — не очень-то вежливо огрызнулся. — Два шага назад.
Есаул проворчал что-то, но послушно отступил. Он был здорово растерян и хлопал глазами, как испуганный мальчонка, что смотрелось довольно комично при его-то облике. Путилин тоже выглядел встревоженным, но с лишними вопросами не встревал.
— Сейчас не легче? — спросил я Стрельцова.
Тот, скривившись и как-то странно дёргая головой в сторону, как в припадке, с трудом сфокусировал на мне взгляд.
— Сама рана… Теперь не болит. Но по всему телу будто черви ползают. И рука… огнём горит.
— Так, дайте-ка взгляну глазами… Помогите снять мундир.
Под мундиром белела прихваченная крест-накрест пластырем повязка, наложенная ещё в ковчеге, по пути от Гремучей пади. Я одним движением сорвал её — можно было уже не церемониться, рану я полностью залечил. Заодно получился маленький сеанс эпиляции — Стрельцов охнул и зашипел от боли.
— А это ещё что за хрень? — снова подавшись вперёд, пробормотал Погребняк.
В месте попадания стрелы остался лишь едва заметный шрам, но от него, как паутина, сквозь кожу проступала черно-багровая пульсирующая сетка, похожая на рисунок кровеносных сосудов. То есть эта штука проявляется не только на энергетическом уровне.
Что-то мне это напоминает, только не пойму, что…
Стрельцов, увидев паутину, уже охватившую всё плечо и спустившуюся по руке до середины бицепса, вдруг вскрикнул в голос и в ужасе вытаращил глаза. Во взгляде его промелькнуло безумие.
— Руку рубить не дам! — вдруг заорал он, отталкивая меня. — Не дам, я сказал!
В нём вдруг пробудилась отчаянная, дикая сила — он отшвырнул сунувшегося к нему Погребняка, в Путилина запустил графином, потом бросился к висящим над камином перекрещенным саблям. Мне пришлось усмирить его ощутимым ударом Морока. Еле успел подхватить обмякшее тело и оттащить обратно к креслу.