Атаман
Шрифт:
— Заметил. Стрельцов явно его ненавидит до одури. И боится.
— Это точно. Может, потому и ненавидит, что боится.
Путилин зябко поёжился и поправил воротник, плотнее закутываясь в меховую оторочку. Мы, не сговариваясь, потянулись за остальными в сторону казармы.
На плацу перед ней было оживлённо — наши отряды, возвращающиеся после вылазки к Гремучей пади, стягивались сюда, распрягали лошадей и собак, уводили их в укрытия, чтобы покормить и обогреть. В целом, поход вроде бы получился удачный — мы успокоили, хотя бы и на время, бастующих шахтёров, вывезли запасы эмберита из карьера, и даже мстительницу, наводящую страх на крепость, удалось
Но всё же на душе скреблись даже не кошки, а здоровенные урчащие рыси. Меня не покидало ощущение какой-то смутной нарастающей тревоги. И, судя по всему, это не исключительно мои тараканы. Даже пленница, которую как раз подвели ко входу в казарму, обеспокоенно оглядывалась. Но смотрела при этом не на людей, а куда-то поверх крыш, втягивая ноздрями воздух, будто почуявший опасность зверь.
Возможно, дело в самой погоде. Небо заволокло тёмной хмарью, тучи нависали низко, словно вот-вот зацепятся за верхушки деревьев. Ещё совсем светло, но это обманчивое впечатление — солнце закатится уже совсем скоро, часам к пяти вечера, а сумерки, учитывая пасмурную погоду, лягут ещё раньше. Быстро холодает, изо рта при дыхании вырываются облака пара. Ветер тоже крепчает, и крупинки снега, которые он несёт, больше похожи на крошечные осколки стекла — секут кожу на щеках так, что кажется, остаются маленькие царапинки.
— Что-то надвигается, — проворчал Демьян, тоже хмуро глядя в небо. Он немного обогнал нас с Путилиным и остановился на крыльце казармы, чтобы подождать.
— Опять пурга налетит? — предположил Путилин. — Вон тучи какие.
Старый волк покачал головой.
— Обычно, когда снегопад — наоборот, теплеет. Да и вообще, я не о том. Предчувствие какое-то… нехорошее.
Я не стал иронизировать по этому поводу. Спросил:
— А что разведчики наши говорят?
Пока мы были в Гремучей пади, часть наших людей оставалась в крепости. Но разослали мы и дюжину разведчиков, причем не только к карьеру, но и в других направлениях. Стрельцов тоже патрули высылал, но Путилин предпочитал иметь и собственные источники информации. И в этом я с ним был солидарен.
— Кое-кто уже вернулся. Поспрашиваю. Вы пока обогрейтесь, поешьте.
Мы, наконец, вошли в казарму, сначала миновав узкие неотапливаемые сени. Тёплый воздух, пахнувший в лицо, поначалу показался душным и обжигающим — словно в парную заскочили. Задержались немного у входа, стряхивая снег с одежды.
— Да, я бы не отказался сейчас от чего-нибудь горяченького, — растирая друг о друга ладони, пробормотал Путилин.
Я тоже только сейчас понял, насколько проголодался. Его фраза будто запустила спящие процессы у меня в организме — в животе вдруг громко заурчало, рот заполнился слюной. Виной тут были и запахи, доносящиеся со стороны столовой — двери в неё были справа от нас, раскрытые настежь.
Но прежде, чем добраться до еды, пришлось разгрести кое-какие дела. И прежде всего — разместить пленницу.
Для этого пришлось освободить небольшую оружейку в конце коридора — вытащили наружу несколько ящиков с патронами, пару десятков винтовок и прочий скарб, а вместо этого внесли из столовой пару лавок, из которых соорудили узкую лежанку. Рядом кинули свернутый в рулон
— Отсюда никуда не денется, — удовлетворённо оглядев получившуюся камеру, хмыкнул Нестор. — Темновато тут только. Надо фонарь притащить.
Они с Ильёй завели Карагай, держа под локти. Руки у неё были связаны за спиной. Чулымка брыкалась и шипела на них, как кошка, хотя смысла в этом было мало — сбежать у неё всё равно бы не вышло. Немного успокоилась только при моём приближении — только зыркала исподлобья, как пойманный зверь.
Верхнюю одежду у неё забрали вместе с колчаном и кучей всяких ремней и мелких подсумков. Потом снова связали руки за спиной и тщательно обыскали, и это была не пустая предосторожность. Одних ножей у неё вытащили штук пять, из самых разных мест. И это не считая тех, что я забрал ещё в тайге.
При виде ножей я невольно почесал левый бок — там темнели пятна уже подсохшей крови. Когда мы с охотницей рухнули с обрыва в снег, она умудрилась пырнуть меня, пожалуй, раз десять, вереща, как разъярённая рысь. Нож-то я у неё выбил, но она тут же начала царапаться и кусаться, пока я не прижал её к земле и не вырубил Мороком.
Раны были пустяшные — я ведь был в боевой форме, тело укреплено эдрой. Клинок вонзался сантиметров на пять, не больше. Залечил порезы за пару мгновений. А вот от прорех в одежде и кровавых пятен, увы, так быстро не избавишься.
— Вроде бы всё, — закончив обыск, развёл руками Илья. — Может, конечно, под одеждой что-то припрятала, но что-то не хочется лезть — покусает ещё.
Он хитро подмигнул чулымке, и та в ответ оскалилась, сверкнула глазами.
Сейчас, без меховой куртки и тёплых штанов, оказалось, что она стройная, жилистая, как подросток. Возраст определить трудно — что-то между двадцатью и тридцатью. Чёрные, как воронье крыло, волосы заплетены в косу, украшенную резными украшениями из кости и дерева, на шее — тоже несколько амулетов. Кожа на смуглом скуластом лице обветрена — похоже, она много времени проводит на открытом воздухе. Брови вразлёт, глаза — миндалевидные и такие чёрные, что зрачки едва можно различить…
Я вдруг поймал себя на мысли, что слишком уж пристально её разглядываю. Откровенно пялюсь. Впрочем, средний Колыванов тоже не скрывал интереса к пленнице. Несмотря на диковатый и рассерженный вид, Карагай недурна собой. Красота её, правда, такая же — угловатая, колючая, хищная. Но в то же время завораживающая.
Да уж… Не нежный цветок, это уж точно.
В камере было тесновато, так что Колывановы вышли в коридор. Я, оставшись с Карагай, достал из рукава нож. В качестве походного клинка я использовал подаренный Путилиным Чёрный шип — у него очень удобные ножны-браслет, крепящиеся на предплечье. И, хоть сам клинок толстый, больше похожий на штык, грани у него неожиданно острые.
— Руки я тебе сейчас освобожу. Но пока тебе придётся побыть взаперти. Это временно. Пока не решим, что делать дальше. Лук, ножи и прочие твои вещи будут в сохранности, за них не беспокойся.
Говорил я спокойно, размеренно, заодно прощупывая её эмоциональный фон. Впрочем, ничего необычного я не почувствовал. Насторожённость, неприязнь, досада, тревога, с трудом сдерживаемый гнев… Впрочем, откровенной ненависти ко мне нет, и то хорошо.
Она молча развернулась ко мне спиной, подставляя верёвки. Разрезав их, я невольно отступил на шаг. Но она вела себя спокойно. Растёрла занемевшие запястья и, кажется, впервые за всё время, пока мы везли её от Гремучей пади, заговорила.