Атаман
Шрифт:
— Мне приходится. Слабину давать категорически нельзя, так что порой нужно действовать жёстко. Но, в конце концов, я не ради себя, а ради Империи. Каждый такой острог — это будто коготь, который мы запустили в тело Сайберии. А когти должны быть острыми и твёрдыми, иначе добыча сорвётся.
Я усмехнулся, снова подивившись многогранному внутреннему миру коменданта. С виду — сухарь сухарём, а копни чуть глубже — прямо поэтичный идеалист. В письмах губернатору — тоже сплошь про верность долгу и отечеству. Интересно, это он всё всерьёз или так, выслуживается?
— Ну, а что насчёт Зимина? Вам уже известны обстоятельства его гибели?
— Да, я был там. Зарезан. Жестоко. На пороге собственного дома. Следов никаких.
— А могу я взглянуть? Я ведь из Священной Дружины. Мы часто расследуем убийства, совершённые разными тварями. Я хорошо умею искать улики. Даже те, что не видны обычному глазу. Я надеюсь, тело не перемещали?
— Вы шутите? Что же мы, оставим Гордея валяться на снегу в луже собственной крови? Конечно, его уже унесли.
— И вокруг уже натоптали, небось… — вздохнул я.
Мы дошли до перекрёстка с главной улицей, пронзающей крепость насквозь от южных ворот до северный стены и делящей её почти идеально пополам. Шумиха вокруг заметно стихла, даже колокол перестал трезвонить. Стрельцов остановился, завидев спешащего к нему казака.
— Бесполезно, Артамон Евсеич, — едва переведя дух, отчитался боец. — Сверху донизу всё обыскали. Ушёл, паскуда! Кто-то вроде даже видел, как он прямо со стены сиганул наружу. А потом исчез, будто сквозь снег провалился. Палили вслед, почем зря, но, похоже, промазали. Непростой гад. Неф.
— Это и так понятно. Простой бы такое дело не провернул.
— Может, отряд собрать, собак по следу пустить?
— Чтобы ещё и в засаду какую-нибудь угодить? — мрачно отозвался Стрельцов. — Нет уж. Тревоге отбой. До утра выставить везде двойные караулы.
— Так точно!
Повернувшись ко мне, комендант сухо произнёс:
— Вот что, князь. Я ценю вашу заботу и желание помочь. Но думаю, тут вы бессильны. Лучше отправляйтесь к себе и отдохните. Завтра, напомню, у нас важное дело.
— Вынужден согласиться, — рассеянно ответил я.
Хотел было предложить вылететь на разведку и попробовать всё-таки выследить лазутчика. Но потом вспомнил эпизод на Итатке, и решил, что только зря потеряю время. Если уж убийца в прошлый раз бесследно исчез буквально через пару минут после выстрела, то уж сейчас-то его искать и вовсе бесполезно. Да ещё и ночью, на незнакомой территории…
— А всё же… — добавил я. — О чём говорил Шестипалый? Пачалга — это что? Похоже на название какого-то поселения. Кажется, я даже видел его на картах.
Комендант поморщился, будто я ему дольку лимона под язык сунул.
— А вы, как я посмотрю, весьма въедливы, молодой человек.
— Работа такая.
— Работа… Что ж, да, Пачалга — это небольшой чулымский улус к северо-востоку, верстах в двадцати. Деревня, то есть, по-нашему.
— И что там за «дурное дело было»?
Стрельцов явно отвечать не хотел, и я мягко, но настойчиво надавил на него
— Ну же, Артамон Евсеич! Не время секретничать.
— Местные оттуда работали на добыче эмберита. И было там несколько… особо крикливых. Требовали поднятия оплаты. Потом вскрыли склад рядом с шахтами и самовольно увезли запас эмберита к себе в улус. Дескать, в уплату долгов. Собирались, видно, потом продать кому-нибудь из перекупов.
— И?
— Я послал Реброва с отрядом разобраться. А он… переусердствовал.
— А Зимин? Он тоже там был?
— Он следом поехал, уже чуть позже. Сам вызвался. Как раз чтобы присмотреть за Ребровым. Беспокоился, что тот наломает дров. Но немного опоздал.
— Тагиров сказал — в Пачалге никого не осталось. Ребров что, вырезал всю деревню?
Стрельцов поднял на меня холодный, как настывшая на морозе сталь, взгляд.
— Я уже сказал — порой нам приходится действовать жёстко.
— То есть он действовал по вашему приказу?
— Вот что, юноша! — прошипел возмущённо комендант, но быстро взял себя в руки и добавил уже спокойнее. — Я не обязан перед вами отчитываться.
— Он действовал по вашему приказу? — повторил я с нажимом.
— Да, послал его туда я. Но говорю же — он переусердствовал. И понёс за это взыскание.
— И поэтому потом сбежал из острога? Когда мы встретили его на Торбеевской заимке, он говорил, что едет в увольнение.
— Это правда. Я сам его отослал, от греха подальше. Вместе с отрядом. Чтобы не мозолили глаза местным. Чулымцы обычно народ миролюбивый. Но после этой выходки здорово забурлили.
— Да уж… — стиснув зубы, процедил я. Хотел добавить пару фраз покрепче, но сдержался. Что толку скандалить?
— Идите уже отдыхать, князь, — с явным раздражением добавил Стрельцов, всем видом показывая, что разговор окончен. — Утро вечера мудренее.
— Последний вопрос, Артамон Евсеич. У вас есть какие-то соображения насчёт того, кто этот неуловимый мститель? Он как-то связан с Кречетом?
— Надеюсь, что нет. Но если они спелись — дело совсем дрянь.
— Но это точно нефилим, причём весьма сильный. Если бы у вас в округе был такой, вы бы об этом точно знали. Так кто он? Или… она?
Я вспомнил бессвязный бред последнего выжившего на Итатке. Он, как и Шестипалый, говорил «она».
— Ну, ходили кое-какие слухи… — неохотно признался Стрельцов. — Правда, я думал, это просто легенды. Ну, знаете, персонаж местного фольклора, в духе сказок про богатырей…
— А подробнее?
— Да глупости всё это! Это как раз Гордей интересовался подобными вещами, часто бывал у чулымцев в улусах. Он мне и упоминал несколько раз про неуловимую охотницу. Дочь Ветра. Которая якобы за версту оленя в глаз бьёт, а её стрелы из камнедрева берёзовый ствол насквозь пронзают. Ступает она так легко, что не оставляет следов. Запах её даже самый чуткий зверь не уловит, потому как ветер вокруг неё вьётся, как она захочет. Захочет — и вовсе невидимой станет, как призрак.