Атаман
Шрифт:
Я сделал глубокий вдох и даже на всякий случай сбросил боевой Аспект, чтобы рвущаяся изнутри дикая сила не будоражила эмоции.
— Я всего лишь хочу помочь. И мне показалось неразумным, что ваш подчинённый так обращается с ценным свидетелем.
— Свидетелем! — возмущённо повторил Тагиров. — Да эта хитрая морда, возможно, сообщник убийства. Какого рожна он вообще оказался в доме у Зимина?
— Есаул его сам пригласил переночевать, несколько часов назад, — ответил я.
— Эту пьянь? Да с какой стати?
—
Тагиров растерянно оглянулся на Стрельцова. Тот кивнул, задумчиво разглядывая Шестипалого.
— Да, это вполне могло быть. Ты тут недавно, многого не знаешь. А Гордей с Шестипалым много лет были знакомы, ещё с тех времён, когда тот не пил так по-чёрному. Эта, как ты говоришь, пьянь ему даже жизнь спасла однажды.
Стрельцов подошёл к следопыту вплотную, глядя на него сверху вниз. Тот сидел прямо на мостовой, опустив голову и покачиваясь взад-вперёд. С губ его срывалось какое-то невнятное бормотание. Я осторожно прощупал его через Аспект Морока.
Несмотря на заметный запах перегара, старик был не так уж и пьян — видно, успел немного проспаться. Но при этом был в полнейшем раздрае — эмоциональный фон, который я считывал с помощью Дара, был таким тяжёлым, надрывным, так что я с трудом удержался от того, чтобы не сбросить Аспект. Читать мысли и эмоции людей — вообще удовольствие сомнительное. Особенно в таких ситуациях.
— Улыс! — требовательным тоном позвал комендант, и следопыт поднял на него скривившееся, будто от боли, смуглое лицо.
— Это ты его убил?
Вопрос привёл Шестипалого в ужас. Он выпучил глаза, мелко затряс головой.
— Нет, нет! Я не убивай! Начальника добрый быть! Начальника друг Улысу!
— А кто убил? Ты видел?
Тут реакция последовала странная. Старик снова склонил голову, сотрясаясь в рыданиях. При этом эмоции, возникавшие в нём яркими вспышками, меня несколько удивили. Тут и яркое чувство вины, и страх, и печаль, и желание защитить… Я, пытаясь разобраться в этих хитросплетениях, невольно шагнул поближе, опустился на колено, рядом со следопытом.
Он вдруг вскинул на меня ошалелый взгляд и забормотал что-то на незнакомом языке, чертя в воздухе какой-то простой угловатый знак.
— Чур-чур! Голова не лезь!
Почуял моё воздействие? Ну, допустим. Но, что ещё удивительнее — его заклинания и пассы руками сработали — щуп из эдры, который я протянул к нему, чтобы считывать мысли, вдруг отпрянул, словно обжёгся.
Вот тебе на! А дедуля не так-то прост.
— И что у вас тут за фокусы? — скептически спросил Стрельцов.
— Долго объяснять. Но… похоже, что он знает убийцу.
Судя по тому, как испуганно блеснули глаза следопыта, я попал в цель. Это даже без чтения мыслей понятно.
— Это правда? — рявкнул Тагиров, хватая его за шкирку и приподнимая
Есаул крепко тряхнул старика, но тот лишь ещё больше зажался, что-то жалобно бормоча на дикой смеси ломаного русского и какого-то местного диалекта.
Стрельцов тоже шагнул к нему еще ближе, схватил за плечо.
— Ну же, Улыс! Если знаешь — говори! Кто?
Им вдвоём, наконец, удалось снова заставить следопыта поднять голову. Лицо у того было мокрым от слёз, и в глазах читалась мольба.
— Кто?! — рявкнул комендант, и мне показалось, что он сейчас ударит. По крайней мере, аура Дара его опасно запульсировала.
— Смерть… — выдохнул старик дрожащим голосом. — Смерть неси… Смерть получай. Кровь за кровь.
— Что он несёт? — раздражённо процедил Тагиров. — Говори толком, старый дурень!
— Те, кто кровь проливай… Теперь долги отдавай… В Пачалгедурное дело было, — сбивчиво ответил Улыс, и кадык на его морщинистой шее ходил ходуном вверх-вниз. — Теперь она пришла. Я ей говори — Гордей не такой. Он хороший. А она говори… Он там тоже был. Все кто был. Все отвечай.
Он снова обмяк, горько заплакав.
— Он там тоже был…
— Да о чём он? Кто пришла? Смерть? — недоумевал Тагиров. — И про Пачалгу что-то лепечет… Там же никого не осталось!
Стрельцов заметно помрачнел и даже беззвучно, одними губами, выругался себе под нос.
— Ладно, посади его пока в карцер, и караульного приставь, — распорядился он, наконец. — И не лютуй. Одёжу тёплую оставь, еды. Утром допросим его уже по всей форме, со свежей головой.
— Так точно!
Сам атаман, наконец, застегнул шинель и взглянул на меня откровенно неприязненным взглядом.
— А вам, ваше сиятельство, посоветовал бы впредь не вмешиваться в работу моих людей. И вообще не лезть на рожон.
— Повторюсь — я просто хотел помочь. И меня несколько… возмутила дерзость вашего есаула.
Стрельцов вздохнул и, окинув взглядом опустевшую улицу, предложил мне немного пройтись.
— Я понимаю, вы человек молодой, неопытный, — негромко, перейдя на этакий доверительный тон, произнёс он на ходу. — И к тому же городской. Так что привыкли к тому, что все вокруг на цыпочках ходят, едва узнав про ваш титул и про Дар…
— Ничего подобного. Я байстрюк, и выбился с самых низов. Хоть и быстро. Но для этого мне пришлось доказывать, что я чего-то стою. В том числе порой действовать силой.
— Что ж, похвально. Но вы поймите, здесь всё по-другом. Не так, как на большой земле. Народец здесь грубый, диковатый. Хоть и по-своему справедливый. И чтобы завоевать здесь авторитет, одного Дара недостаточно. В конце концов, его не нужно переоценивать. Мы Одарённые, но не бессмертные.
— Про вас, между тем, ходит молва, что вы человек суровый, и силу применять не стесняетесь.