Алуим

Дарий Айкон

"You can sleep forever, but still you will be tired" (Тыможешьспатьвечно, новсёравноустанешь).

Я слышу тонкий женский голос, слышу его отовсюду. Он звучит в каждой точке этой знакомой мне темноты. Я узнаю слова, они из песни Dido "One step too far". И я знаю, что эта песня написана обо мне.

"You can stay as cold as stone, but still you won't find peace" (Ты можешь быть холоден как камень, но всё равно не найдёшь покоя).

Грустный, отчаянный голос. Он выжигает дыру в груди и тянет из меня силы. Я устал, действительно устал. Я устал быть не тем, кто

я есть на самом деле.

"With you I feel I'm the meek leading the blind". (С тобой я чувствую себя поводырём слепого).

"With you I feel I'm just spending wasted time". (С тобой я чувствую, что просто теряю время).

Столько лет я безвольно шёл чужой тропой, боясь открыть глаза и увидеть верный путь. Он так близко. Ближе, чем это можно представить.

"I'vebeenwaiting" (Яждала)

И я тоже ждал. Чего-то ждал.

"I've steel waiting" (Явсёещёжду)

Я устал прятаться от самого себя.

"I've been waiting" (Яждала)

И я тоже ждал.

"I'vebeenwaiting" (Я ждала)

Я по ошибке искал среди бессмысленных вариантов.

"I've steel waiting" (Явсёещёжду)

Я готов. Я иду навстречу.

"But with you" (Но с тобой)

"It's always one ster too far" (Это всегда заходит слишком далеко).

Чем дольше я лечу, тем явней ощущаю, что падаю в глубокий колодец своей души. Где-то там, внизу, у самого дна, находится тонкая грань между нашим миром и миром иным. Другим, каким-то до неизвестности знакомым. Стоит достигнуть этой грани, и я навсегда покину своё тело. Но я не хочу уходить. Я машу руками в надежде за что-нибудь ухватиться: за темноту, за мысли, за тонкий, волнующий женский голос. Круг света, оставшийся далеко вверху, превращается в маленькую белую точку. Насколько же глубока эта бездна? Может быть, бесконечна? Может быть, человек достигает дна, лишь когда сдаётся, когда соглашается на это?

И тут я замечаю, что со мной падет вниз кто-то ещё.

Не знаю, когда он возник, может, он был рядом с самого начала, но лишь сейчас стал мне видим. Человеческий силуэт, сотканный из клубов серого дыма. Он не переливается, не играет цветами, да и с чего бы - здесь уже совсем нет света. Но он светлее окружающей тьмы.

– Ты глуп и ведом!
– кричит он.
– Я приведу тебя!

– Кто ты?
– мне становится спокойней, гораздо спокойней. Вижу его и понимаю, что всё-таки я не болен. Я падаю в бесконечную тьму с некой сотканной из клубов дыма сущностью, но я не болен.

– Я найду тебя!
– продолжает кричать, игнорируя мой вопрос.
– Это ты во всём виноват!

– В чём моя вина?
– спрашиваю я.

– Я найду тебя!
– он очень озлоблен: на меня, на себя, на весь мир. Это его привычные состояние.

"I'vesteelwaiting" - звучит тонкий женский голос.

– Я буду готов к нашей встрече.
– отвечаю и приземляюсь на большую, нежную, бархатную подушку. Она такая воздушная, я будто парю в невесомости. И мне хорошо.

– Я найду тебя...!!!!

С неистовым криком незнакомец продолжает своё падение. Чувствую, как он отдаляется от меня. Наконец, крик затихает.

А я медленно растекаюсь по мягкой бархатной поверхности и погружаюсь в глубокий сон...

Помню момент, когда мне стало известно о смерти Иры.

Обычный вечер вторника. Половина одиннадцатого. Я и Вован сидели в гараже у Богдана и наблюдали, как тот ковыряется в капоте своей "девятки". Подшучивали над ним, мол, он в своей Катюхе ковыряется меньше, чем в машине. Вован покуривал травку, пару затяжек сделал и Богдан. Мне же после работы не хотелось ничего. Всё надоело, всё казалось до жути однообразным. Тут к нам примчал запыхавшийся Санёк. Проигнорировав шутку Вована на счёт своего внешнего вида, Санёк произнёс:

– Влад, твоя Ирка... она это... в аварии погибла.

Вован повернулся ко мне, и мы несколько секунд молча смотрели друг другу в глаза.

– Когда?
– спросил Богдан.

– Час назад.
– ответил взволнованный Санёк.
– В районе гаражей на Прудах. Разбилась на тачке вместе со своей этой татарочкой плоской.

– Точно Ирка?
– с резкостью в голосе снова спросил Бодя.

– Задолбал ты!
– огрызнулся Санёк.
– Конечно, точно. В сумочке паспорт был. Ирка это.

По Саньку было видно, что он чувствовал себя виноватым, сообщая такую новость. Он странным образом всегда первым узнавал обо всех городских происшествиях и прибежал сюда, так как считал, что о подобном нужно сообщать не по телефону, а лично. Санёк знал, что мы тут. В его глазах я увидел скрываемую ото всех печаль. Саньку давно нравилась Ира. Очень нравилась. Наверное, он даже любил её. Но понятие "девушка друга" и установка "все бабы - твари" вынуждали глушить в себе любые порывы проявить своё внимание.

Теперь уже все трое уставились на меня. С сочувствием, с обеспокоенностью, в ожидании моей реакции на случившееся. А я молчал. Опустил глаза в пол и молчал. Я был в недоумении от того, что ничего не чувствую. Да, ссоры. Да, отношения превратились в рутину. Но девушка, с которой я провёл вместе три года, умерла. Исчезла навсегда. А во мне - ничего. В тот момент я лишь подумал:

"Я - плохой человек".

Возле "приёмного покоя" стационарной больницы билась в истерике Мария Викторовна. Её двоюродная сестра тоже горько плакала. Антон Викторович и муж сестры, как могли, старались утешить несчастных женщин. Увидев всех их, я понял, что не хочу выходить из машины Богдана. Но в то же время пришло ощущение горя. Мне стало больно за страдания других людей.

Сейчас, бодрствуя в галлюциногенном сне реальности, мой разум чист как никогда. Ни душа, ни тело, ни паразит никак не влияют на понимание себя, на понимание прошлого. И сейчас мне ясно, что мои метания между сожалением о смерти Иры и неспособностью страдать по этому поводу - не эгоизм, не чёрствость, не побег. Причиной всему неосознанное знание, что смерть - не конец существования, не полная аннигиляция, а всего лишь новый этап, качественный переход в промежуточное состояние, после которого... В прочем, каждый однажды сам всё узнает.