Алпамыш
Шрифт:
На ноги она вполне живой встает —
Темным подземельем все вперед бредет,
Думает: когда же хитрый Тайча-хан
Втайне от нее прорыл подземный ход
И куда подземный этот ход ведет?
Тут-то Сурхаиль увидела зиндан, —
И Тавку-аим в зиндане застает…
Увидала
— Говорить хочу я, не шутя, с тобой:
Что произошло, Тавка-дитя, с тобой?
Или стала я на склоне дней слепой,
Иль наряд твой не зелено-голубой?
Иль в моем краю джигитов знатных нет?
Сдохнуть бы тебе, Тавка, во цвете лет!
Как тебя прельстил подобный людоед?!
Речь мою, Тавка, дослушай до конца:
Шаха ты позоришь, своего отца.
Думала ль, что здесь тебя застану я?
Лучше б не дошла живой к зиндану я!
Шаха дочь подземным ходом из дворца
Бегать на свиданье к узнику должна?!
Видно, ты совсем, Тавка, развращена.
Сдохнешь — будет честь отца отомщена!..
Ведьма Сурхаиль все это говорит,
Не в зиндане стоя, а у входа лишь.
Слушает слова такие Алпамыш,
Слушает — и львиной яростью горит:
Но подкоп не по Хакиму был прорыт:
Пролезать могла одна лишь голова!
Неужель за все поносные слова
Так и не ответит старая сова?!
Сурхаиль меж тем пустилась наутек.
Алпамыш кричит Тавке: — Беги, беги!
Догони — поймай! Быстрей сайги беги! —
Ноги были очень длинны у карги:
Скачет, словно заяц, и чертит круги,
От Тавки спасаясь, как всегда — хитра,
То она туда метнется, то — сюда.
Но была она, однакоже, стара,
А Тавка-аим резва и молода.
Вот она каргу настигла, изловчась,
За подол схватила и, в него вцепясь,
Держит, упустить коварную боясь.
Весь остаток сил старуха напрягла, —
Как
У Тавки в руке — оторванный подол!
С тряпкою в руке застыла Ай-Тавка,
А пришла в себя — старуха далека.
Вновь Тавка за ней в погоню понеслась,
Но коварной ведьмы след простыл, — спаслась!
Благополучно выбралась старуха из подземелья, к шаху сразу побежала — и такое слово ему говорит:
— Кланяюсь тебе я в ноги! — говорит, —
— Погибаю от тревоги! — говорит.
Ведьма, стоя на пороге, говорит:
— Голову тебе, мой шах, в залог даю —
От тебя я ничего не утаю:
С Алпамышем я видала дочь твою!
Поздравляю с зятем! Шуток не шучу, —
Суюнчи с тебя я получить хочу.
Если ты и дочь не удержал в руках,
Можешь ли народом управлять, мой шах?!
Эта дочь твоя в девических летах
Стала ведь распутной на твоих глазах!
Вскочил с места шах калмыцкий — и, на Сурхаиль разгневавшись, так сказал:
— Сама же ты беду ко мне привела, и сама с жалобой приходишь! Не Алпамыша ты опоила, — несчастье навлекла на меня. Клялась — обещала: «Я, мол, его изведу! Посидит, мол, под землей — сгниет Алпамыш!» А я уже сколько лет только про Алпамыша слышу, — а он все жив, — не гниет! Сколько мне из-за него огорчений!..
Отвечает шаху Сурхаиль-ведьма:
— Что ни прикажешь — все в твоей власти. Прикажи пятьсот арб запрячь и ехать им на Зиль-гору. Пусть они там камнями нагрузятся, и этими камнями зиндан пусть завалят: сверху будут камни давить Алпамыша, с боков — земля прижимать его будет, — он и помрет. А уж если от этого не помрет, значит — ничем не изведешь его.
Понравились калмыцкому шаху эти слова — так и приказал он сделать.
Услыхала про это Тавка-аим, — вышла арбакешам навстречу — и такое слово сказала им:
— Слову моему красноречивым быть,
Слову быть красивым и правдивым быть,
Славе недруга — остывшим пеплом быть.
Земляки мои! Коней вы запрягли, —
Каждому из вас живым-здоровым быть,
Вашему пути, друзья, счастливым быть!
Все же в этот путь зачем пускаться вам?
Дружеским моим поверьте вы словам:
Камни с гор возить не так легко коням,