Алпамыш

Юлдаш Фазил

Будь мне навсегда святынею твой след!

О моем коне правдивый дай ответ.

Дочь калмыцкого хана тоже такое слово сказала Алпамышу:

— Хоть не знаю я, какой твой конь на вид, —

На конюшне ханской конь один стоит.

Я скажу приметы: он или не он, —

Не клеймом калмыцким этот конь клеймен;

Слух слыхала я —

он якобы пленен;

Выше бабок конь гвоздями прогвожден,

Он чугунною колодой пригнетен, —

Вес колоды — сто батман без десяти…

Если конь не твой, ошибку мне прости.

На ноги не может конь-бедняга встать,

Голову не в силах от земли поднять.

Так уже лет семь он вынужден страдать.

У калмык

о

в страх большой перед конем:

Говорят, что разум у коня — людской,

Человеческой тоскует, мол, тоской,

Говорят калмык

и

: «Он — такой-сякой,

Нам иных людей опасней», — говорят.

Про коня такие басни говорят!

Родина коня — слыхала я — Конграт,

Ездил на коне — слыхала я — узбек.

Терпит конь мученья столько лет подряд,—

В муках и закончит он свой конский век:

Ни один за ним не ходит человек, —

Ни зерна ему, ни сена не дают,

Походя его чем ни попало — бьют,

Походя в глаза печальные плюют…

Выслушал Алпамыш слова Тавки-аим и так ей сказал:

— Знай: пришлось врагам, чтобы пленить меня,

Злым снотворным зельем опоить меня;

Чтобы в эту яму заточить меня,

Конской силою пришлось тащить меня.

Мой же верный конь меня и приволок:

Мучили его, — что он поделать мог!

Совесть Байчибара предо мной чиста,

Знает — я отрублен был с его хвоста.

Все же мой Чибар тоскует неспроста:

Думая, что был я на куски разбит,

Конь мой безутешно обо мне скорбит…

Ухо, Ай-Тавка, склони к моим словам:

Дорога мне участь верного слуги, —

Вызволить коня из плена помоги, —

Пусть не торжествуют

надо мной враги!

Вот тебе пучок сухой травы-исрык;

К запаху ее мой верный конь привык, —

С этою травой пахучею — беги

К стойлу Байчибара, там ее зажги,

Чтобы не заметил ни один калмык.

Дым травы душистой до его ноздрей

Лишь дойдет — и сразу станет конь бодрей:

Он почует запах родины своей, —

Сразу же поймет: его хозяин жив!

Поспеши, беги, красавица, быстрей!..

Тот пучок травы Тавка-аим взяла,

С той исрык-травой поспешно в путь пошла,

До конюшен шахских травку донесла, —

От конюших прячась, травку подожгла.

Дым исрык-травы ноздрей коня достиг, —

Конская душа вся просветлела вмиг:

Вспомнилось лошадке, что сухой исрык

Алпамыш с собой в походы брать привык.

Словно возрожден душистою травой,

Понял Байчибар, что бек Хаким — живой:

Конь семь лет лежал с поникшей головой, —

Тут он сразу встал, свободно задышал,

Голову задрал — и весело заржал.

Тут в куски распалась и колода та,

Гвозди стали сами выпадать из ног…

Вольный из конюшни мчится скакунок,

Скачет через всю столицу скакунок.

То не гром в горах — то байчибаров скок!

Ждет коня в зиндане богатырь ездок, —

Держит путь Чибар туда, к Мурад-Тюбе.

Калмык

и

бранятся: «Сдохнуть бы тебе!»

«Этот конь узбека, — думают они, —

Был семь лет калека! — думают они: —

Может быть, семь лет притворствовал, хитрец,

Может быть, стервец, взбесился под конец?!»

Скачет Байчибар, — кто встречный — тот мертвец!

Калмык

и

совсем в смятение пришли, —

Лучше б, мол, они такую тварь сожгли!

А Чибар иное чудо сотворил:

Пару он раскрыл своих незримых крыл, —