13 маньяков
Шрифт:
И она винит – кого бы вы думали? Меня.
– Днем я нашла ножницы в его комнате. Пока он был в школе. Они лежали на полу, под кроватью. Правда, обрезков ногтей я там не видела…
– Может, он их выкинул? – спросила психологиня. Голос у нее заскрипел вдруг, как расщепленный деревянный сучок. Мама помолчала и продолжила свою исповедь.
Оттого, что накануне мы с ней поругались из-за ногтей, мать вообразила: это я изобрел такой варварский способ ей отомстить.
А потом пудрил мозги себе и ей, рассказывая сказочку о ночном госте, который якобы явился мне в кошмаре.
Надо отдать справедливость маме: она не была уверена в порочности сына. Нет. Она искала, чем можно оправдать болезненное поведение травмированного жизнью несчастного подростка. Она даже думала, что я мог срезать ее ногти, расхаживая во сне, как какой-нибудь гребаный лунатик.
– Макс был всегда таким послушным, добрым мальчиком. И вдруг…
Психологиня, однако, струхнула. Она внезапно заявила, что обнаружила какие-то «признаки нестабильности» в моем состоянии, и начала трындеть, что с этого момента больше не может… Да нет – просто не имеет права взять на себя ответственность за такого пациента!
По ее мнению, все очень плохо. Мальчик – то есть я – в лучшем случае жертва галлюцинаций. А в худшем – «сознательно фантазирует, чтобы скрыть мотивы агрессии и склонность к садизму». По-любому у матери есть только один выход: немедленно бежать на прием к психиатру, чтобы он назначил соответствующие препараты, которые «помогут ребенку справиться с напряжением».
– Все подростки – существа эмоционально лабильные, они могут стремительно менять поведение, зачастую скрывая мотивы. А в вашем случае, учитывая привходящие обстоятельства… Я, безусловно, не хочу вас пугать, но, знаете, тут не стоит затягивать. Шизофренический тип… это такое дело. Если он из-за пустяка уже схватился за ножницы… – раздумчиво протянула психологиня.
Услышав это, мама расплакалась.
Мне захотелось прикончить психологиню. Вбежать в кабинет и настучать по тупой голове с крашеными волосами и замысловатой прической.
Я дико разозлился, но все же понимал, что должен держать себя в руках. Ведь на самом деле никакой я не агрессор и склонности к садизму у меня нет. Что бы там ни воображала эта бессовестная дурища.
Поэтому я придавил в себе злобу, дождался, пока мать выйдет из кабинета, и даже сделал вид, что не замечаю ее покрасневших глаз. Раз уж мама хочет притворяться, что все в порядке, – отлично, я ей подыграю.
По пути домой мне вдруг стало интересно: а куда взаправду подевались обрезки маминых ногтей? Я сообразил, что у мамы не было времени обыскать как следует дом. А ведь эти обрезки – не выдумка, а физически существующая где-то улика.
Значит, надо хорошенько поискать, докопаться до правды.
Но поисками заняться не довелось.
Оказалось, мать позвала к нам в гости – как она выразилась, «на новоселье» – своего приятеля, Андрея Петровича.
Этот ее приятель навещал нас не так чтобы часто, но страшно мне не нравился. Я предпочел бы никогда его не видеть. Во-первых, пьющий. Во-вторых – мент. Как мне кажется, мама могла бы найти себе компанию и получше.
За ужином я сидел как на иголках, косясь на «дядю Андрея», – он давно
Но жмот он был, точно, первостатейный. Всегда приходил к нам в дом с пустыми руками. Ни разу даже цветов не принес. Ни одной занюханной ромашки.
Противно было наблюдать, как он обливался потом, придумывая какие-нибудь специальные наводящие вопросы, чтобы меня расшевелить. Наладить, как говорят школьные училки, контакт с ребенком. В разговоры со мной он лез, разумеется, не из интереса ко мне, а только чтоб угодить матери. Пустить ей пыль в глаза.
Я отвечал ему односложно, а потом врубил телик: посмотреть передачу по «Дискавери» про то, как в Средние века делали корабли. Я люблю про корабли.
Но матери это не понравилось. Она выключила телевизор и отправила меня в мою комнату:
– Иди лучше спать. А то ты постоянно не высыпаешься.
Я разозлился, но ушел. Спать, конечно, не лег. Вместо этого встал возле двери и подслушал их разговор.
Даже если обе двери – и моя, и кухонная – плотно закрыты, каждое слово слышно так, словно его произносят прямо в твоей голове. Уж такая в этой новой квартире отвратительная акустика.
Мать начала жаловаться менту на мое поведение. Рассказала, как мы навещали психологиню. «Дядюшка Скрудж» сейчас же посоветовал матери поскорее отвести меня к психиатру. Мать вздохнула:
– Я заранее знаю, что скажет психиатр. Скажет – пусть ложится в больницу, мы его понаблюдаем. Они иначе не работают! А уж когда Макс попадет туда, диагноз ему обеспечен по-любому. Уж что-нибудь да нарисуют. Они так устроены. Такое у них мышление, у этих специалистов. Ты-то знаешь это, Андрей!
– Марина, зная, кто отец твоего парня…
– Андрей, не надо. Пойми – ведь это психушка! Клеймо на всю жизнь. И представь, как там обращаются с пациентами, – сделав долгую паузу, сказала мать. – Макс добрый мальчик. Он всегда был тихим, послушным. Ну грызет ногти. Ну нагрубил разок… Ножницы взял… Другие подростки в его возрасте вообще бог знает что вытворяют!
Ага! Значит, ей не так уж и наплевать на меня? Я порадовался.
Но «Скрудж» давил свое:
– Не преувеличивай, Марина! Психушка – больница. Такая же, как и все остальные. А тебе надо хотя бы немного отдохнуть от этого мальчишки. Ты посмотри на себя, как ты извелась с ним – за последний год состарилась лет на десять!
Хорошенькие у матери друзья, ничего не скажешь!
Я испугался, что, если подслушаю еще что-нибудь в этом духе – не удержусь: выскочу из комнаты и скажу прямо в лицо этому козлу, какой он козел и сволочь.
Я отошел подальше от двери, взял в руки книгу «Парусные корабли Западной Европы. Моделирование» (ее когда-то подарил мне отец) и сел читать. Чего бы я не отдал за то, чтобы отец был теперь рядом! Все свои корабли отдал бы. И старые, и новые. Даже самые любимые.
Я бросил книгу и лег на кровать не раздеваясь, поверх одеяла. Спать я не собирался – думал просто дождаться момента, когда этот «дядюшка Скрудж» уберется из нашей квартиры. Я хотел поговорить по душам с мамой.