Звереныш
Шрифт:
Барабаны.
Вольфу хотелось зажать уши ладонями, хотелось закричать, чтобы это прекратилось, но тело не слушалось — оно стало мягким, податливым и совершенно бесполезным. Плоть словно превратилась в воск, и чем громче пели хагазуссы, тем быстрее она таяла, стекала на помост, оголяя что-то болезненно чувствительное, что-то, прежде спрятанное глубоко внутри, меж костей и кишок.
Исчезло все — и Иные, и громада Грюневальда. Остались лишь Герда и Хеда, стоявшие по обе стороны от него, вооруженные посохами. Они больше не пели, но их голоса продолжали звучать. Их руки лежали на плечах Вольфа, а он, потрясенный и дрожащий, не чувствовал
Потому что земли больше не было.
Все вокруг — сплошная текучая масса, река без конца и без края, а он, Вольф, камешек на дне этой реки. Стоило поднять голову, как он увидел проплывавших над ним людей. Обезображенных. Мертвых. Глаза — как у вареной рыбы, рты — раскрытые в агонии черные провалы, тела изломаны, окутаны бледно-изумрудным сиянием. Сколько же их?
Тишину нарушил подавляющий высокий звон. Вольф попытался зажать уши, но не сумел пошевелить даже пальцем. Он зажмурился, но все равно видел все, что происходило вокруг, будто веки стали прозрачными. Хагазуссы не двигались, морщились от режущего слух звона. Духи же плыли мимо холодным неиссякаемым потоком.
Вдруг Герда подняла посох, зацепила каменным набалдашником одного из духов и потянула к себе, словно клюнувшую на наживку рыбу. Бледное лицо искривила гримаса страдания, тело показалось Вольфу бесполым, но, когда мертвец опустился ниже, он все же понял, что это мужчина — по остаткам одежды, по короткой светлой бороде, почти слившейся с синеватой кожей.
— Завеса волнуется. — Голос Хеды звучал приглушенно, был лишен эмоций и казался Вольфу незнакомым. — Что ты видел по ту сторону?
Белесые глаза не моргали — у мертвеца не было век. Его черный язык облизнул покрытые трещинами губы, но из горла не донеслось ни звука. Тогда Хеда протянула ему руку, в которую он тут же вцепился. Ее глаза померкли, превратившись в осколки темного стекла — безжизненные и блестящие. Открыв рот, Хеда резко подняла голову и застыла, а мертвец все сжимал ее предплечье, и там, где он ее касался, кожа хагазуссы темнела, трескалась, покрывалась наростами. Вольф снова увидел вены-корни, но на этот раз застал мгновение их появления. На его глазах тело Хеды искажалось, и он наконец понял почему. Дело было не в Завесе, а в прикосновениях мертвых.
Он хотел кричать, но рот не открывался. Он хотел бежать, но ноги приросли к месту. Он хотел плакать, но глаза оставались сухими.
Следы пальцев остались черными ранами на теле Хеды, когда Герда взмахнула посохом и отогнала мертвеца. Он вернулся в бесконечный поток и поплыл дальше, корчась в агонии, протягивая руки, жадно пожирая глазами живых, напомнивших ему о мире, который он покинул.
Хеда несколько раз моргнула, опустила рукав, прикрыв новые отметины, и взглянула на Герду. Смысл безмолвного разговора от Вольфа не ускользнул: по тому, как Хеда покачала головой, он понял, что ничего полезного мертвец ей не сообщил. Ее жертва оказалась напрасной.
Звон становился нестерпимым, не просто причинял боль — походил на пытку. В тело Вольфа вонзались сотни сотен ледяных игл, голова раскалывалась и горела, будто его окунули в жаровню. Едва он подумал, что умрет прямо сейчас, все закончилось: Вольф упал на деревянный помост и захрипел. Барабанный бой, сопровождавший ритуал, стал утихать, как и песня хагазусс.
Сквозь выступившие на глазах слезы Вольф наблюдал за тем, как Иные подводят к госпоже черного бычка.
— Поднимайся, звереныш. — Герда силой заставила его встать на ноги. — Хватит ползать.
Вольф повернулся к Хеде и заметил, как та поправляет рукава. Поймав его взгляд, она пожала плечами и бросила:
— На той стороне боль причиняет только звон. Но вот полученные там раны остаются с тобой навсегда.
Теперь Вольф мог плакать, потому хрипло выдохнул и разразился рыданиями. Герда прижала его к себе, он обхватил ее руками и уткнулся лицом в жесткую ткань плаща.
Увиденное не помещалось в голове. Казалось, это лишь сон, но он знал, что на руке Хеды останутся черные уродливые пятна — самое реальное доказательство перенесенного им кошмара.
— Ты тоже научишься петь вардлокур, звереныш. Песня перестанет тебя пугать.
— Его напугала не песня, — ворчливо возразила Герде Хеда. — Ты прекрасно знаешь, что на самом деле заставило мальчишку рыдать. Мертвецы.
— Нет, — захлебываясь рыданиями, прохрипел Вольф. — Твоя рука!..
Удивленная, Хеда подошла к нему и присела на корточки. Долгое время взгляд ее пронзительных светлых глаз скользил по его лицу, прежде чем она спросила:
— Так ты жалеешь меня?
Вольф кивнул и снова уткнулся лицом в живот Герды.
— Доброе сердце. Ты уже забыла, каково это, — буркнула та.
— Кто бы говорил, мешок с жабами, — откликнулась Хеда, впрочем, беззлобно. — Мы обе забыли.
Между ними снова произошел беззвучный разговор — Вольф почувствовал его легким ветерком, ласкающим волосы на затылке. Мысли хагазусс вдруг стали осязаемыми, словно он сумел прикоснуться к ним… Или они к нему. Удивленный, Вольф отстранился от Герды и прищурился.
— Ты побывал у Завесы, — пояснила она. — Теперь ты чувствуешь больше, чем прежде.
Запах мяса отвлек Вольфа — оказалось, Иные успели развести костер и теперь жарили на нем то, что осталось от молодого бычка.
— Слезайте с сейдхьялля [16] , — заворчала Хеда, — иначе я спущу вас силой. У меня кишки слиплись от голода.
Едва она произнесла это, как в животе Вольфа протяжно заурчало. Оказывается, он тоже проголодался, но был так захвачен пережитым, что не обращал на это внимания. Герда помогла ему спуститься на землю и повела к костру.
16
Сейдхьялль (Seidhjallr) — высокий ритуальный помост. В германо-скандинавской традиции на него поднимались провидицы, чтобы творить магию сейда. Считалось, что физическое возвышение над землей помогает духу оторваться от тела.
Иные не болтали; их трапеза отличалась от праздного пиршества, которое он видел под курганом. Альвы, цверги, троу — все сохраняли молчание, нарушаемое только стуком деревянных мисок, передаваемых по кругу. Получив свой кусок мяса, Вольф сел на землю и начал есть. Он никогда не пробовал ничего нежнее и слаще — ему так понравилось, что он слизывал с пальцев жир, пока хагазуссы были заняты беседой с Мрачнейшей. Но от него не укрылись их серьезный тон и раздражение, исказившее лик последней, когда Хеда снова покачала головой.