Зверь
Шрифт:
Во время своих вылазок Лусия кое-что узнала: например, к каким людям можно обращаться, а каких лучше обходить стороной. Она обнаружила, что священники и монахи — ее главные враги. Что есть женщины, которые ищут на улицах клиентов, желающих получить доступ к их телу. Такие женщины называются «уличными», они выбирают самые укромные уголки, чаще всего неподалеку от церкви. К таким девочкам, как Лусия, они обычно добры и тоже избегают встреч с полицией. Если попросить уличную женщину о помощи, она, наверное, не откажет.
— Куда это ты собралась в таком виде, детка? Да тебя упрячут в каталажку
Лусия с первого взгляда распознала уличную женщину и вошла вслед за ней в крошечный, почти незаметный сквер рядом с монастырской стеной, где журчал небольшой фонтан.
— Разденься и вымойся. Здесь тебя никто не увидит. Уж я-то знаю: сколько раз сюда клиентов приводила.
Пока Лусия смывала грязь, женщина попыталась хоть немного отчистить ее одежду.
— Красивое у тебя тело, и волосы рыжие. Мужчины думают, что с рыжей грешат вдвойне, так что ты могла бы иметь успех. Глядишь, и взяли бы тебя в какое-нибудь шикарное заведение, вроде дома Львицы. Почему бы тебе не сходить на улицу Клавель? А внизу они у тебя такие же рыжие?
— Я не стану себя продавать.
— О гордости ты быстро забудешь, дорогуша. Если станешь здесь ошиваться и воровать, тебя поймают, и ты мигом скумекаешь, что улечься в постель с клиентом гораздо приятнее, чем провести ночь в каталажке.
— Меня никто не поймает.
Уличная женщина присела на край фонтана и улыбнулась наивности Лусии.
— Попомни мои слова: единственное, что есть у нас, бедняков, — это наше тело. Если не будешь дурой, сможешь взять за свое — а оно у тебя красивое — приличную цену. Даже я, в мои-то годы и с такими сиськами, и то заработаю на тарелку похлебки. Пользуйся, пока молодая.
Церковные колокола возвестили, что до двенадцати остается всего четверть часа. «Каково это — лечь в постель с мужчиной?» — думала девочка, попрощавшись с проституткой. В Пеньюэласе одни говорили, что это больно, другие — что вообще никак. Лусия до сих пор не могла понять, что в ее теле способно привлечь мужчину. Она много раз ловила на себе мужские взгляды, а то и чувствовала прикосновения. Неужели слова уличной женщины — правда и единственная ее власть заключена в ее теле? Но тут она отогнала глупые мысли, словно испугавшись, что мать может их подслушать.
Площадь Ленья только так называлась — на самом деле она представляла собой кривой переулок рядом с площадью Старой Таможни и улицей Карретас. Искать Элоя долго не пришлось: Лусия заметила его в компании таких же карманников. Шапка, смуглая кожа, оживленный вид — его было видно издалека. Лусия с удивлением заметила, что глаза у него ярко-синие. Слишком беспокойный вчера выдался денек, раз она разглядела это только теперь.
Увидев ее, Элой оставил приятелей.
— Я знал, что ты придешь, колибри.
— Вот твои часы. Тебя не сцапали?
— Удалось смыться. Повезло, а то хорошенько отмутузили бы.
— При тебе не было ничего краденого.
— Все равно бы избили — за бутылки из винного магазина. Я их немало расколотил.
— Хозяин магазина это заслужил. Ты бы видел, как он на меня пялился! Я принесла вещи, которые вчера украла. Не знаешь, где их можно сбыть?
— У Калеки. Я тебя отведу: мне тоже надо толкнуть часы.
Заведение Калеки находилось
Часть магазина, открытая для посетителей, выглядела неопрятно: она представляла собой что-то вроде склада, куда старьевщики из квартала Лас-Инхуриас свозили на продажу одежду, выброшенные вещи и шерсть из старых матрасов — из нее делали бумагу для газет. Встретившему их работнику Элой решительно объявил:
— Мы к Калеке.
— Что принесли?
— Ишь какой шустрый. Что принесли, ему и покажем, а не тебе.
Маленькая дверца в глубине магазина вела во двор, через который можно было попасть на другой склад. Хранившиеся здесь вещи казались ценными; тут был даже огромный колокол, еще недавно украшавший колокольню одной из церквей. За столом сидел лысый сутулый старик в рубашке, которая когда-то была белой. Лусия сразу поняла, почему его прозвали Калекой: вместо левой руки из рукава торчал кожаный чехол, прикрывавший культю.
— Что там у тебя, Элой? Опять какой-нибудь мусор?
— Это ты платишь мне как за мусор, а вещь, между прочим, хорошая.
Орудуя правой рукой, Калека внимательно осмотрел часы на цепочке, которые ему протянул мальчик.
— Шесть реалов.
— Ты же знаешь, они стоят дороже.
Калека равнодушно вернул часы Элою:
— Вот и отнеси их туда, где платят больше.
— Ладно, шесть реалов.
— А у тебя что?
Лусия получила пятнадцать реалов за столовое серебро и канделябр из дома падре Игнасио. Золотой перстень, который остался у сестры, стоил бы, наверное, вдвое больше. Но жаловаться не приходилось: за пятнадцать реалов она могла купить лекарство для матери и еды на неделю.
Они вернулись на площадь Ленья.
— Я здесь каждое утро, колибри. Если понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти.
— Почему ты называешь меня колибри? Ладно, не важно, мне пора.
— Как будешь выбираться из города?
— Под стеной у Толедских ворот есть туннель. А если его уже засыпали, можно проползти по сточной трубе, как контрабандисты.
— Будь осторожна, смотри в оба. Городские патрули строго следят за тем, чтобы никто из предместий сюда не пробрался.
Лусия беззаботно кивнула, давая понять: она отлично знает, как увернуться от патрулей. Но не успела она пройти и нескольких шагов, как снова услышала голос Элоя:
— Однажды я был посыльным у королевского министра и зашел в его особняк. Там во дворе была уйма диковинных птиц из Азии и Америки. В одной клетке сидела малюсенькая птичка, и головка у нее была красная как огонь. Горничная сказала, это колибри. Тебе бы она понравилась — она так быстро махала крыльями, что зависала в воздухе в одном месте, а потом раз — и оказывалась совсем в другом. Ее почти невозможно было разглядеть.
Лусия выслушала Элоя с любопытством. Только теперь она заметила в его голосе смущение.