Зверь
Шрифт:
Диего постучал в ворота и, ожидая, пока ему откроют, почти пожалел о своем поступке. Не пойти ли обратно по Французской дороге в здание газеты на улице Хакометресо — вернуться к обычной жизни, забыть о Звере, Берте, Хенаро… Лучше бы он написал статью, которую заказал Морентин: о мародерстве в домах погибших от холеры.
— Кто там?
Стражник открыл ворота. Рот и нос у него были прикрыты замусоленным белым платком. Диего показал документ, который раздобыл Доносо Гуаль, — удостоверение умершего врача. Стражник изучил
— Можете войти. Вот, возьмите, лицо лучше прикрыть.
Он вручил Диего такой же платок, как у него, и показал, как повязать, чтобы закрыть нос и рот.
— Один из врачей говорит, что так риск заразиться меньше, всем приказано это носить. Если увидят кого-то без платка, лишат дневного жалованья.
— И как, помогают платки?
— Я бы не сказал. Мертвецов отсюда выносят ежедневно: пациентов, врачей, санитаров… А вам что здесь нужно?
— Ищу одного пациента. Его зовут Хенаро, он из Серрильо-дель-Растро — не знаю, жив ли он еще.
— Видать, очень важная персона этот ваш Хенаро, раз вы ради него сюда явились. Боюсь, точных списков у нас нет. Придется вам самому его искать.
Диего вошел в лазарет.
Монастырь, превращенный в холерную больницу, не перестал быть монастырем. Архитектура впечатляла: сводчатые потолки, колонны с изящными капителями, витражи и старинные стрельчатые окна… Навстречу Диего попадались работники лазарета с закрытыми лицами, он расспрашивал то одного, то другого, и наконец кто-то указал ему дорогу.
— Хенаро? Это который гуано продавал?
— Он самый. Он еще жив?
— Жив, но не думаю, что долго протянет. Он в бывшей трапезной.
Трапезная представляла собой просторное, скромно обставленное помещение. Когда-то в ней, наверное, стояли длинные столы, за которыми обедали доминиканские монахи. В одном углу сохранился помост, откуда собравшимся на трапезу читали священные тексты. Сейчас трапезная была заставлена койками с умирающими больными — их было около двух десятков. Хенаро лежал в крайнем ряду, возле окна, выходившего во внутренний двор монастыря. В том углу было немного светлее, а воздух чище.
— Хенаро?
Больной был похож на мертвеца и очень слаб, но пока еще жив.
— Мы нашли вашу дочку, Берту.
— С ней все в порядке?
Он спросил с такой надеждой, что Диего замер. Все, что он собирался сказать, вылетело у него из головы.
Зачем рассказывать человеку, стоящему на пороге смерти, что его дочь найдена растерзанной? Зачем говорить о страданиях, которые ей наверняка пришлось вытерпеть за несколько недель, пока она оставалась в плену? Любопытство, репортерские амбиции, заставившие Диего выдать себя за другого, чтобы пробраться в лазарет и поговорить с отцом Берты, вдруг показались ему бессмысленными и жалкими, ему стало тошно.
— Да, с вашей дочерью все хорошо.
Холера страшно иссушила тело Хенаро, было невозможно поверить,
— Слава богу! А то я боялся, что она попала в лапы Зверя…
В Мадриде о Звере почти никто не слышал, а вот за пределами города истории о нем были очень популярны. Диего сел рядом с Хенаро — тот коснулся его почти невесомой рукой, и журналист едва ощутил полное благодарности прикосновение. Смочив в тазике салфетку, он вытер больному лоб, пока тот рассказывал о чудесном даре своей дочери — ее прекрасном голосе.
— Бывает, закрою глаза, и слышу, как она поет.
Берта выступала с гитаристами и танцовщиками фламенко из предместий, рассказывал он. Иногда представления затягивались допоздна. О них прослышали даже в городе и уже один раз приглашали их в Мадрид, чтобы выступить в богатом доме. Они пели и танцевали до самого утра. Берта рассказывала, что на обратном пути, уже рядом с их кварталом, она потеряла из виду своих спутников и осталась одна. Кто-то или что-то преследовало ее по пятам. Она испугалась, бросилась бежать и мчалась без остановки до самого дома.
— Я знаю, это Зверь за ней гнался. Чудовище ее учуяло. Я всегда был против того, чтобы Берта ходила на праздники, где поют и танцуют, и возвращалась глухой ночью, но… разве ее удержишь? Она живет, чтобы петь… И вот однажды она не вернулась.
— Ну, теперь вы можете быть спокойны. Она вернулась. Это была просто детская блажь. Осталась на несколько дней с музыкантами…
Хенаро закрыл глаза, словно убаюканный колыбельной. Узнав, что дочь в безопасности, он больше не чувствовал необходимости цепляться за жизнь.
— Берта описывала Зверя, который преследовал ее в тот вечер?
— Она почти ничего не разглядела. Было темно, и она испугалась, но сказала, что заметила кожу как у ящерицы. И поступь была такая тяжелая, будто он весил не меньше десяти кинталей5.
Ящеры, медведи, олени, кабаны… Страх искажал реальность, извлечь из этих описаний что-то полезное было невозможно. Разве что размеры: человек, который скрывался под именем Зверя, кажется, и впрямь был здоровенным, раз даже его тень приводила людей в панику.
— Дочка знает, что я в лазарете?
— Знает. И очень хотела прийти и обнять вас.
— Не позволяйте ей приходить сюда, не хочу, чтобы она заразилась. Сам я уже не выберусь, не увижу ее больше, и вина не попробую. — На лице Хенаро появилась улыбка, напоминавшая гримасу. — Человек не знает, чем дорожит, пока не лишится этого.
— Насчет Берты не уверен, а вот принести вам вина я могу.
— Вам тоже не стоит торчать на этом кладбище слишком долго. — Глаза Хенаро увлажнились. — Передайте моей девочке, что я ее благословляю и прошу прощения за то, что не смогу больше о ней заботиться.