Зомби
Шрифт:
В отличие от вас, тех, кто за мной следит (думаете, я не знаю, что вы следите за К_ П_? составляете о К_ П_ отчеты? советуетесь друг с другом насчет К_ П_?) и думаете свои таинственные мысли — НЫНЕ И ПРИСНО И ВО ВЕКИ ВЕКОВ ОСУЖДАЕТЕ.
ЗОМБИ не станет судить. ЗОМБИ будет говорить: «Благослови тебя Господь, Хозяин». Будет говорить: «Хозяин, ты хороший. Ты добрый и милосердный». Будет говорить: «Трахай меня в жопу, Хозяин, пока все кишки не сотрешь». Он будет вымаливать еду и кислород, чтобы дышать. Будет вымаливать право воспользоваться унитазом, чтобы не загадить одежду. Он всегда будет почтителен. Он никогда не захохочет, не ухмыльнется и не сморщит от отвращения нос. Он будет вылизывать языком, когда прикажут. Он будет сосать ртом, когда прикажут. Он будет раздвигать ягодицы, когда прикажут. Он будет жаться ко мне, как плюшевый мишка, когда прикажут. Он будет класть голову мне на плечо, как младенец. Или я буду класть голову ему на плечо, как младенец. Мы будем есть пиццу друг у друга из рук. Будем лежать под покрывалом у меня в
16
Свой первый нож для колки льда я купил в марте 1988. Катался на грузовике по шоссе 31, заезжал на берег озера Мичиган и в маленькие захолустные городишки Стони-Лейк, Сейбл-Пойнт, Ладингтон, Портедж и Аркадию. Я был в пуховике, шерстяной шапке, темных очках из пластика, которые надел поверх обычных, с недельной щетиной, говорил вполголоса, будто охрип, зашел в магазин на перекрестке, где продавались и продукты, и скобяные товары, и покупка прошла гладко и ничего подозрительного не случилось. Старик глядит в телевизор у печки и пробивает мою покупку на старомодной кассе, и лицо у него сушеное, как чернослив, и я говорю, пытаясь пошутить, «В такую погодку без ножа для колки льда не обойтись, да? — гребаная зима», и старик хлопает глазами, будто не понимает английского, а я говорю, с ухмылкой поясняя шутку, «Бесконечные метели, а? — гребаная мичиганская зима», — и на сей раз старик, похоже, разбирает, во всяком случае скалится и кивает. И я думаю, если его когда-нибудь попросят описать покупателя помянутого ножа и покажут ему фото К_ П_ (с бритым лицом, в обычных очках и без шапки), он покачает головой и скажет: «Не-а, абсолютно на него не похож».
Потом я припарковался на холме, откуда открывается вид на покрытый инеем берег и озеро, и металлически-серое небо, и лед, и неясно, где заканчивается одно и начинается другое, так что можно подняться с земли прямо на небеса, если верить в такое дерьмо, ЧЕГО К_ П_ НЕ ДЕЛАЕТ! и в руке у меня был нож для колки льда, он пронзал, колол, впивался в свою цель, и внезапно я так ЗАВЕЛСЯ, что КОНЧИЛ В ШТАНЫ, прежде чем успел расстегнуть ширинку, о господи, ЭТО ЧТО, СИМВОЛ ГРЯДУЩИХ СОБЫТИЙ?
17
С утра по понедельникам и четвергам на Норд-Черч вывозят мусор. Так что я подтаскиваю желтые пластиковые контейнеры к бордюру еще в 7:30 утра, и это обычное дело, ведь я встаю рано, я не нуждаюсь в продолжительном сне, как всякие слабаки. На мне спортивные штаны и бейсболка с эмблемой ТАЙГЕРС, и я смотрю прямо перед собой, как человек занятый своим делом, и вдруг, как гром посреди ясного неба, этот голос! — этот тихий невнятный голос! — и я поначалу не обратил внимания, но потом расслышал и круто развернулся, будто это Вьетнам, а я морпех, как в кино, и увидел одного из жильцов! — это всего-навсего один из жильцов, Рамид, решил проявить вежливость по пути в университет, он в капюшоне, как ребенок, с детским лицом и глазами шоколадно-бисквитными, и спрашивает, нужна ли мне помощь? и я гляжу на него, вступаю в ЗРИТЕЛЬНЫЙ КОНТАКТ, но лишь на секунду, потом успокаиваюсь и говорю: «Нет, спасибо, это моя обязанность. Но спасибо».
18
Доктор Е_ спрашивает: «Какой характер носят ваши фантазии, Квентин?», и я озадачиваюсь и молча краснею, как в школе, когда я не мог даже понять вопрос учителя (пока все на меня смотрели), не то, что ответить. Наконец отвечаю, так тихо, что доктору Е_ приходится приложить ладонь к уху, чтобы расслышать: «Думаю, у меня нет этих самых — «фантазий», как вы сказали, доктор. Не знаю».
19
В случаях с КРОЛИЧЬИМИПЕРЧАТКАМИ, ИЗЮМНЫМИГЛАЗКАМИ, ЗДОРОВЯКОМ у меня, конечно, не было доступа ни в квартиру управляющего, ни в погреб дома 118 по Норд-Черч. Был лишь мой фургон и двухкомнатная квартира на Двенадцатой улице. Ванна в тамошнем санузле.
Процедуры я проводил, как попало, и эксперименты постоянно терпели крах. Приходилось громко включать радио, какой-нибудь хэви-метал на волне WMWM из Маскегона, и иногда там начиналась гребаная реклама, в ответственный момент вдруг вторгался какой-то незнакомый голос. Иногда у меня тряслись руки, или я был под красными, и пальцы не слушались, как во сне, будто плывешь сквозь клей. Иногда я СЛИШКОМ БЫСТРО ВОЗБУЖДАЛСЯ. Черт побери.
КРОЛИЧЬИПЕРЧАТКИ, самый первый, на которого я возлагал такие надежды, забился в судорогах, как ненормальный, когда я ткнул ножом для колки льда под углом, как на рисунке, в «костную орбиту» над глазным яблоком (или куда-то там, пробил кость), заорал в губку, которой я заткнул ему рот, и даже как-то сумел разорвать проволоку на щиколотках, но в себя так и не пришел за те двенадцать минут, что умирал, пока я лил ему на лицо холодную воду, чтобы смыть кровь и привести его в чувство. Мой первый ЗОМБИ — сраный незачет.
ИЗЮМНЫЕГЛАЗКИ прожил в ванне семь часов, иногда почти приходил в сознание, хрипел
ЗДОРОВЯК был наиболее перспективным, потому что тогда я, думаю, уже научился искусно управляться с ножом, это умение, которое приобретаешь с практикой, и чтобы добраться ножом до «лобной доли» я использовал молоток, как писал доктор Фриман, вместо того чтобы просто бить по рукояти ладонью, как раньше. Кроме того, ЗДОРОВЯК, как ни странно для полуниггера, полуиндейца-гурона, вылетевшего из колледжа бейсболиста-шлюхи-барыги, был таким здоровым, в смысле, имел здоровый вид, черные волосы, густые и блестящие, и кости, такие длинные и прочные, мускулы, плоский живот и волосы на груди, и член размером с кровяную колбасу, кожу насыщенного сливово-черного цвета, я с ума сходил, проводя по ней языком и сжимая ее в зубах. Даже его пальцы на ногах, большие пальцы! — ДА Я ПРОСТО С УМА ПО НЕМУ СХОДИЛ. И все же ЗДОРОВЯК подвел меня, как и прочие, потому что после операции уже не приходил в так называемое сознание и, подобно ИЗЮМНЫМГЛАЗКАМ, стал втягивать воздух этими отрывистыми всхрапами после того, как я вытащил губку, решив, что он ею давится. «Эй? Ну что же ты? С тобой все в порядке, попробуй открыть глаза?» Но левый глаз, в который я попал ножом для колки льда, вытек, а правый вел себя не лучше, закатился ему в череп, будто неизвестно что, а не глаз. ЗДОРОВЯК прожил, думаю, около пятнадцати часов, и отдал концы, когда я трахал его в задницу (у себя в кровати, а не в ванне) чтобы надрессировать, как ЗОМБИ, до меня дошло, что он мертв, лишь когда я проснулся посреди ночи по нужде и почувствовал, какой он холодный, его руки и ноги по-прежнему обвивали меня так, как я их на себя закинул, и его голова покоилась у меня на плече, но ЗДОРОВЯК уже коченел, и я перепугался, решив, что застрял в его объятиях!
Мои первые три ЗОМБИ — не потянут даже на двойку.
И все-таки К_ П_ не утрачивал надежды. И я не утратил ее по сей день.
20
КАК ДУРАЦКАЯ СЛУЧАЙНОСТЬ МОЖЕТ ИЗМЕНИТЬ ЖИЗНЬ.
Я ждал одного парня, юного студента из Уэйн-Стейт, у фонтана в парке Гранд-Серкус в центре Детройта, это было жаркой и душной летней ночью семь или восемь лет назад — К_ П_ один в городе на выходные, свеж как младенец среди алкашей у загаженного голубями фонтана, по уши залитых бормотухой и герычем, среди них бывают такие конченые, что молодого можно спутать со старым, белого с черным, глаза у них налиты кровью или затянуты гноем, а кожа плесенно-серая, как у выкопанных трупов. Это было, кажется, как раз в тот период, когда я ходил на курсы риэлторов в Маунт-Вернон — идея моей старшей сестры Джуни, и, наверное, вполне разумная, просто из этой затеи ничего не вышло. Может я и сам пил, но пьян не был, это точно, я никогда не напиваюсь до того, что называется В СТЕЛЬКУ, я прочно стоял на ногах и смотрел прочным взглядом, весь прочный как сталь. Я был чертовски хорош в своих облегающих джинсах и кожаной куртке цвета паломино, которую надел ради стиля, невзирая на тридцатиградусную жару, мои волосы были словно крылья, смазаны маслом, зачесаны назад и заправлены за уши. Только недавно пришел в себя после того, как заснул и резко пробудился, не сразу сообразив, что нахожусь на галерее одного из больших, старых и роскошных кинотеатров на Вудвард-авеню, ПЫЛКАЯ МУЖСКАЯ ЛЮБОВЬ И ЗАПРЕТНЫЕ НАСЛАЖДЕНИЯ. И наступила полночь, и я гудел от электричества, хотя Вудвард и Гратиот совсем опустели. И я ждал своего знакомого и ждал, а он так и не пришел, и я жалел о том, что потратил половину субботней ночи впустую, и с досады пошел по барам на Гранд-Ривер, и должно быть, набрался, а потом шел себе по дороге, и тут сзади напали двое или трое неизвестных, а может, их было и больше, еще кто-то стоял на стреме, банда ниггеров? — обычные подростки, но крепкие, сильные и вусмерть обдолбанные, с улюлюканьем повалили меня на грязный асфальт, словно гоняли мяч на футбольном поле, и давай ПИНАТЬ ПИНАТЬ ПИНАТЬ с воплями «Где твой бумажник, чувак? Где бумажник?» Я лишь недавно видел на перекрестке патрульную машину, но никто не пришел мне на помощь, если вокруг и были свидетели, они не утруждались и шли себе дальше, или останавливались посмеяться, глазея на то, как колотят бледнолицего, на его разбитые очки и окровавленный нос, и чем больше он корчился как рыба на крючке, тем громче они ржали и орали, раздирая мою куртку цвета паломино, и бумажник они отобрали первым делом, но продолжали издеваться, скандируя «Где твой бумажник, чувак? Где бумажник?» как будто это слова какой-то ниггерской песни, а может, это и была ниггерская песня. И я всхлипываю и пытаюсь сказать: «Нет! не бейте! о нет пожалуйста! нет, НЕТ!», даже не как школьник, а как младенец, и ссу в штаны, и даже не замечаю, когда все заканчивается и они убегают, я все всхлипываю, пряча лицо, скрючившись, как большой червяк, стараясь защитить живот коленями, и много времени спустя кто-то подходит, чтобы меня осмотреть, и спрашивает «Парень, ты живой? Тебе скорую вызвать или как?»