Золото Блубёрда

Перри Девни

— Хелена. — Я едва мог говорить из-за комка в горле. — Пожалуйста.

Она замедлила шаг и обернулась, натянуто улыбнувшись мне.

Тетя Чака много лет проработала медсестрой в этой больнице. Она была строгой, с вечно надутым лицом и не любила приукрашивать плохие новости.

Я всегда уважал ее за прямоту. Но сегодня я не был уверен, что смогу вынести откровенную правду. Не тогда, когда это означало бы потерю Илсы.

— С ней все в порядке?

— Мы пока не знаем. Доктор Гаррис сейчас

с ней. Он думает, что ее отравили.

У меня подогнулись колени.

— Милый. — Мама схватила меня за руку, поддерживая.

— Я в порядке. — Я обрел равновесие, подавив ужас, и встретился взглядом с холодными голубыми глазами Хелены. — Она…

Я не смог закончить фразу. Я не мог заставить себя спросить, переживет ли она это.

— Пройдет некоторое время, прежде чем мы что-нибудь узнаем, — сказала Хелена. — Все, что мне нужно, это чтобы ты сохранял спокойствие. Иди и посиди в комнате ожидания, пока не потерял сознание. У меня нет времени разбираться и с тобой тоже. Когда я узнаю больше, я точно буду знать, где тебя найти.

— Пойдем. — Мама подтолкнула меня вперед, не выпуская моей руки, и мы последовали за Хеленой в комнату ожидания.

Она оставила нас сидеть на жестких, обитых твидом стульях.

— Черт. — Я потер лицо руками. В любую минуту я мог очнуться от этого ужасного сна. Илса спала бы рядом со мной в постели. Я не был бы в этой чертовой больнице.

Я ненавидел больницы. Ненавидел сидеть взаперти в палате, где врачи сообщали плохие новости. В последний раз я был здесь, когда Спенсеру было восемь.

Он соорудил на подъездной дорожке рампу для скейтборда, а затем сломал руку. С тех пор я здесь не был.

Врачи не сообщали плохие новости в вестибюле. Нет, они приберегали плохие новости для частных кабинетов ожидания. Именно здесь они сообщали людям, что любовь всей их жизни умерла.

— Я не могу… — Я прижал ладони к глазам, надавив так сильно, что перед глазами появились черные точки. Мысли о том, что я могу потерять ее, были невыносимы. Поэтому я перестал об этом думать. Я загнал весь свой страх в темный, пыльный уголок сознания и позволил полицейскому внутри меня взять верх.

— Ты нашла ее? — спросил я маму.

— Нет. — Она покачала головой. — Я выходила из почтового отделения после смены. Я видела, как ее привезли на каталке.

Мои руки дрожали, каждый мускул в теле дрожал и был напряжен. Колени начали подкашиваться, а сидение в этом кресле только усиливало беспокойство. Поэтому я встал и принялся расхаживать по маленькой комнате, проводя руками по волосам.

— Ты хоть знаешь, что произошло?

У мамы задрожал подбородок.

— Нет. Но мне нужно тебе кое-что сказать.

Я остановился.

— Что?

— С ней была женщина. — Она с трудом сглотнула. — Я думаю, она ехала в машине

скорой помощи вместе с Илсой. И она могла быть тем человеком, который нашел ее и позвонил в больницу.

Холодный ужас, казалось, удвоился.

— Кто?

— Гвен.

Я так резко покачнулся на каблуках, что сделал шаг назад.

— Что? Ты уверена?

— Уверена. Она в вестибюле. Ты пронесся прямо мимо нее.

— Какого черта. — Сжав руки в кулаки, я вышел из комнаты ожидания.

— Каси, — крикнула мама, догоняя меня в коридоре.

Я резко обернулся, свирепо глядя на маму.

— Что, черт возьми, происходит?

— Не знаю. — Глаза мамы наполнились слезами. — Помнишь ту игру с «Ковбоями» пару недель назад? Мне показалось, что я видела ее в школе в тот вечер, но это было быстро. А потом я начала сомневаться в себе. Прошло так много времени.

В тот вечер мама была в ужасном настроении. Теперь причина стала понятна.

— Зачем ей приезжать с Илсой?

— Понятия не имею. Я как раз собиралась поговорить с ней, когда ты ворвался в отделение неотложной помощи.

— Лучше бы ей все еще быть там, — прорычал я, отступая в вестибюль.

Гнев захлестнул меня, и я позволил десятилетнему гневу и обиде на Гвен вытеснить страх потерять Илсу. Я отдал этой ярости всю свою энергию, страстно желая ее, а не ужаса. Я позволил этой ярости собрать меня воедино.

Гвен была в дальнем углу больничного вестибюля, неподвижно сидя на деревянном стуле. Она была одета в джинсы, белые теннисные туфли и бежевый свитер, который гармонировал с цветом стен. Когда я вошел, она подняла глаза от своих коленей, сглотнула и поднялась на ноги.

Она была хорошенькой, всегда была. Старше. Но ее светлые волосы бледнели по сравнению с моим любимым оттенком шелковисто-каштанового. Ее голубые глаза и в подметки не годились шоколадным ирисам с золотыми и коричными крапинками.

Я долго, очень долго гадал, каково это — снова увидеть Гвен. Я задавался вопросом, будет ли это больно. Буду ли я по-прежнему находить ее такой же красивой, как в детстве. Что, если у меня возникнет непреодолимое желание закричать от боли, которую она мне причинила. Что, если я выплесну ей в лицо все свои хорошие воспоминания о жизни Спенсера.

Но когда я остановился перед ней, я ничего не почувствовал. Все это исчезло. Не было ни гнева. Ни сострадания. Ни сожаления.

Ничего.

Гвен была для меня всего лишь источником информации, чтобы я мог понять, почему единственная женщина, которая имела значение, оказалась в гребаной реанимации.

— Почему ты приехала сюда с Илсой? — спросил я, скрестив руки на груди.

— Привет, Каси, — сказала она, взглянув поверх моей руки на маму. — Линда.

— Отвечай на вопрос, Гвен.