Золотая нить Дао
Шрифт:
– Иногда иностранцу достаточно трудно до конца выразить свою идею, поскольку, произнеся слово, говорящий еще додумывает до конца свою мысль, которую это слово может и не отражать, или отражать не совсем буквально, – сказал он. – Если ты хочешь, чтобы мы начали говорить на одном языке, сперва нам следовало бы определиться в общих понятиях.
– В каких общих понятиях? – не понял я.
– Мы с тобой будем учить язык общения. Вот смотри, – он указал на стену. – Это стена. Когда ты будешь думать о стене, ты будешь думать об этой стене.
Не понимая, к чему он клонит, я с полминуты тупо разглядывал стену в переулке, сложенную из отдельных камней, как это принято в Крыму, и обвалившуюся в нескольких местах. Это был или бывший дувал, или часть забора, огораживающего садик около маленького одноэтажного строения неподалеку от Центрального универмага.
– Ты запомнил эту стену?
– Вроде бы да.
– Мне нужно, чтобы ты воспроизвел образ этой стены, – с неожиданной категоричностью потребовал кореец. – Закрой глаза.
Я зажмурился и вдруг, к моему изумлению, передо мной с неожиданной яркостью и отчетливостью возникла стена. Я был действительно поражен. Никогда в жизни у меня не бывало столь ярких и реальных видений. Отчасти в этом было повинно состояние воспаленного воображения, в которое меня повергали слова и действия Грозовой тучи. К этому человеку я испытывал одновременно и неприязнь, и жгучий интерес. Взрывчатый коктейль эмоций, бурлящих у меня внутри, невероятно обострил мою восприимчивость.
Еще не исчезло видение стены, как кореец сорвал лист, уже начавший увядать, с ветки, свешивающейся через стену.
– А вот это лист, – произнес он, протягивая его мне.
Я взял лист, осмотрел его с одной и с другой стороны, повертел в руках и, все еще не понимая, чего добивается от меня Грозовая туча, тупо посмотрел на него.
– А это – водосточная труба.
Перейдя на другую сторону улицы, кореец подошел к водосточной трубе, свешивающейся с трехэтажного здания, и постучал по ней.
– А вот это... – продолжил было он, но тут я не выдержал.
– Подожди, – взмолился я. – Я и так знаю, что это за предметы. Для чего ты мне их называешь?
– Вот в этом все вы, европейцы, – с укоризной произнес Грозовая туча. – Вы никогда не слушаете до конца и поэтому не понимаете простейших вещей. Мы учим язык. Язык общения.
– Но я и так знаю, что это водосточная труба.
– Зато ты не знаешь, что это именно та водосточная труба.
– Что означает та водосточная труба?
– Черт побери, это та водосточная труба, которую ты, тупица, будешь вспоминать при слове «водосточная труба», когда я буду говорить с тобой.
– Послушай-ка, дружок, – сказал я. – Тебе не кажется, что мы слишком стеснены во времени, чтобы разглядывать все составляющие окружающего мира и запоминать их образы?
– Времени для постигающего боевое искусство нет, – заявил кореец. – Оно – твоя жизнь.
– Я с этим не согласен. Зачем тратить время на всякую ерунду? Мне хочется заниматься лишь полезными вещами.
– Это
Я не обиделся на это слово, поскольку меня заворожила причудливая логическая цепочка, выстроенная моим собеседником.
Увидев, что я не реагирую на оскорбление, кореец произнес с издевательски-детскими интонациями:
– Большая-большая обезьяна!
Чувствуя подвох и понимая, что он хочет меня раздразнить и вывести из равновесия, я улыбнулся и сказал:
– А ты – маленькая обезьяна-туча.
– Вот за это я тебя и полюбил! – радостно воскликнул кореец и, неожиданно бросившись ко мне, принялся воодушевленно обнимать и целовать меня, от чего меня чуть не стошнило – слишком уж ярко всплывал в памяти образ засунутой в рот руки и длиннющей струи блевотины.
Осторожно высвободившись из его страстных объятий, я спросил:
– Почему же ты меня полюбил?
– Поскольку в тебе есть образ.
– Какой образ?
– Ну, ты все равно этого не поймешь, ты же еще европеец.
– По-моему, я останусь им по гроб жизни, – засмеялся я.
– Хватит о грустном, – отрезал кореец. – Пойдем, я покажу тебе свое искусство. Я увидел это место.
За разговорами мы миновали несколько перекрестков, и Грозовая туча указал мне на переулок, в котором находилась бывшая тюрьма с заложенными ракушечником окнами, что придавало ей сходство с полуразрушенной средневековой крепостью. Нас окружали глухие стены, какие-то задворки.
Кореец подвел меня к тюремной стене, я взглянул на него, и мне показалось, что я вижу перед собой совершенно другого человека.
Время пролетело как-то незаметно, и вечер сменился ночью, озаренной яркой сияющей луной. На улицах почти не было людей. Вдали спешил по своим делам какой-то прохожий. Кореец следил за ним одними глазами, не поворачивая головы до тех пор, пока он не скрылся за углом, а потом посмотрел на меня, став неожиданно серьезным и отчужденным.
Каким-то изменившимся, хриплым и надтреснутым голосом, в котором совершенно не чувствовалось акцента, он сказал:
– Только не бойся, только не пугайся, только ничего не пугайся, пожалуйста.
Голос показался мне замогильным.
Я был настолько ошеломлен изменениями, происшедшими с Грозовой тучей, и самой ситуацией, что как-то не обратил внимания на исчезновение акцента и вспомнил об этом только впоследствии, примерно через два года, когда Ли заговорил со мной на чистейшем русском языке и сказал:
– Сегодня я говорю с тобой без акцента, поскольку ты научился слушать меня, ведь именно акцент заставлял тебя внимательно прислушиваться к тому, что я говорю. Теперь я могу разговаривать с тобой как с равным. Наконец-то, мой маленький брат, ты стал большим братом.