Знахарь V
Шрифт:
— Ивовый отвар? — спросил он.
— Двойная доза. Компресс из мази на грудь Нийе — снимет давление, облегчит дыхание. Старику отвар и тепло. Если начнёт задыхаться, переверни на бок и подложи шкуру под спину, чтобы приподнять.
— Серебро…
— Серебро пойдёт тем, кого можно вытянуть, — я загнул пальцы, перечисляя. — Вейла обязательно — без неё мы теряем единственный канал информации и торговли. Трое жёлтых из её каравана. У всех троих мицелий поверхностный, серебро вычистит за двое суток. И двое из Гнилого Моста — мужчина со шрамом на виске и мать с ребёнком. У них есть шансы.
Горт
— Это шестеро, — сказал он, закончив. — А доз четыре.
— Четыре полных. Если разделить каждую на две трети, получится шесть неполных. Эффект будет слабее, выздоровление дольше, но у серебра 2.1 эффективность шестьдесят семь процентов. Две трети дозы дадут примерно сорок пять — достаточно, чтобы подсветить мицелий для иммунитета.
— А Нийе? — Горт спросил тихо, не поднимая глаз от записей. — Если бы была пятая доза?
Вопрос был честным. Ответ тоже.
— Нет. Даже с пятой дозой. Мицелий в стенке аорты, Горт. Серебро подсветит его, иммунитет атакует, и вместе с мицелием разрушит стенку сосуда. Она умрёт от разрыва аорты через минуту после того, как лекарство начнёт работать — быстрее, чем без лечения.
Горт поставил последнюю чёрточку, положил стило. Посмотрел на меня, и в его взгляде была не обида и не осуждение, а лишь усталость от всего происходящего.
— Я передам через калитку.
— Спасибо.
Он собрал склянки и вышел. Я остался один на несколько минут, пока утренний свет просачивался через щели в стенах, и слушал, как стучит собственное сердце — ровно, надёжно. Сердце, которое ещё месяц назад было приговором, а теперь было инструментом, которым я спасал чужие жизни и не мог спасти все.
…
Аскер перехватил меня у ворот, когда я поднимался на стену для второго обхода.
Староста стоял, прислонившись к опорному столбу.
— Ферг, — сказал он без предисловий.
— Пока не знаю, но он не заразен и не опасен.
— Пока.
— Пока.
Аскер помолчал. Отлепился от столба и встал рядом, глядя на южный лагерь, где дым от утреннего костра поднимался тонкой серой нитью.
— Дейра — та женщина, что их привела, — он говорил негромко, но отчётливо, словно чеканил слова на монетах, — рассказала мне вчера, что в Гнилом Мосту осталось сорок три человека, когда начался Мор. Из них тридцать один умерли за неделю. Одиннадцать ушли. Дорогой потеряли ещё одного — мальчишку, пятнадцать лет — наступил на камень и упал в овраг. Перелом шеи. — Пауза. — Пришло двенадцать, включая Ферга, которого несли.
Я ждал. Аскер не из тех, кто перечисляет потери ради сочувствия.
— Тридцать два мертвеца из Гнилого Моста, — продолжил он. — Шестнадцать из Развилки. Восемь деревень, если верить твоей Вейле. Тысяча человек или больше. — Он повернул голову и посмотрел на меня. — И один кузнец, который сунул руки в субстанцию Жилы и не умер.
— К чему ты ведёшь?
— К тому, что люди разговаривают, Лекарь. Беженцы из Гнилого Моста видели его руки и символ на ладонях. Они не знают, что это такое, но они знают, что это ненормально. — Аскер прищурился. — Дейра сказала мне: «Если он одержимый, мы уйдём. Нам не нужен ещё один кошмар». Двенадцать человек, которые только пришли, готовы уйти обратно в мёртвый лес из-за одного
— Он не одержимый, — сказал я. — Мор колонизирует мертвецов, а Ферг жив. Мицелия в нём нет. То, что с ним произошло, другое.
— Какое другое?
Хороший вопрос. Если бы знал ответ, мне стало бы значительно легче.
— Я осмотрю его сегодня с безопасного расстояния. И скажу тебе точно, опасен он или нет.
— До вечера, — решил он. — Если к вечеру у тебя не будет ответа, я переведу его в отдельный шатёр, за оба лагеря. Пусть Дейра и её люди видят, что мы контролируем ситуацию.
— Справедливо.
Аскер кивнул и ушёл. Его шаги были тяжёлыми и уверенными — шаги человека, который не может позволить себе сомневаться на глазах у восьмидесяти шести пар чужих глаз.
Я смотрел ему вслед и думал о том, что он прав.
…
К полудню закончил раздачу утренних порций и пошёл к южной калитке.
Ферг лежал там, где его оставили ночью: на носилках, в стороне от общего шатра, под навесом из двух шкур, натянутых на колья. Дейра поставила его отдельно, и было видно даже без «Эха», что между навесом кузнеца и ближайшим шатром зияли метров пять пустого пространства, обозначавших границу, которую никто из беженцев Гнилого Моста не пересекал.
Я подошёл к калитке. Семь метров до Ферга — в целом, достаточно для детального сканирования, достаточно для того, чтобы оставаться за стеной.
Развернул «Эхо».
И увидел то, чего не ожидал.
Ожоги на руках Ферга, которые ночью, при беглом осмотре с вышки, я классифицировал как химические повреждения от прямого контакта с субстанцией, оказались чем-то совершенно иным. Я привык, что субстанция Жилы при попадании на живую ткань ведёт себя как концентрированная кислота: денатурирует белки, лопает клеточные мембраны, кипятит кровь в капиллярах. Ткань погибает, и остаётся мёртвая зона, некроз, рубец. Финал, точка, дальше только заживление или ампутация.
То, что я видел на руках Ферга, не было финалом — это начало.
Субстанция не разрушила ткань — она перестроила её.
В подкожной клетчатке от запястий до кончиков пальцев, «Эхо» обнаружило микроскопические полости. Каналы ветвились, соединялись, расходились, и все вместе складывались в рисунок, который я узнал бы с закрытыми глазами.
Три луча.
Полости не были пустыми. В них сохранялась остаточная субстанция, которую я привык видеть в активных Жилах. Но структурно она была идентична тому, что я обнаружил в бордовом камне Реликта, в камере с окаменевшими корнями, на глубине двадцати метров.
Рубцовый Узел отреагировал раньше, чем я осознал увиденное.
Вибрация прошла через грудную клетку. Мой Узел вибрировал на той же частоте, что и субстанция в руках Ферга, только сильнее, чище, как камертон вибрирует рядом со струной, настроенной на ту же ноту.
«Эхо» автоматически переключилось в глубинный режим, и на мгновение я увидел слои: Ферг, носилки под ним, утоптанная земля, камни, корни, грунт и на глубине трёх-четырёх метров тонкий капилляр, мёртвый и сухой, как все остатки древней Жилы в этом районе. Он тянулся строго на юг, к расщелине, и был ориентирован так точно, словно кто-то проложил его по линейке.