Знахарь V

Шимуро Павел

…

К полудню кристаллы в Кроне разгорелись в полную силу, и в лагере стало почти светло. Горт принёс мне воду и полоску вяленого мяса — я машинально сжевал и то, и другое, не отрывая «Эха» от южного лагеря.

Семьдесят шесть ударов. Давление чуть поднялось. Трещина в стенке аорты расширилась ещё на десятую долю миллиметра. Если бы у меня был операционный стол, свет, инструменты, запас крови и хотя бы один ассистент, знающий, что такое зажим Сатинского, я бы мог попытаться — наложить заплату на аорту, укрепить стенку,

вычистить мицелий слой за слоем, как снимают краску с картины.

Но у меня была деревянная стена, глиняные склянки и навык, позволяющий видеть, как человек умирает, в мельчайших подробностях.

Нийя кашлянула.

Стенка не выдержала.

Женщина прижала руку к груди. Посмотрела вниз, на спящую девочку, и я увидел, как её другая рука медленно и осторожно легла на голову ребёнка.

Потом она опустила голову и замерла.

Двадцать три секунды от кашля до остановки сердца. Я считал каждую.

Дейра была рядом раньше, чем я успел выдохнуть. Подхватила грудную девочку из обмякших рук, прижала к себе, одновременно опуская Нийю на землю. Мальчик стоял в трёх шагах — палка всё ещё в руке, и смотрел на мать, не понимая, почему она легла посреди дня.

Я отвёл «Эхо» от южного лагеря.

Мои руки лежали на перилах стены, и обнаружил, что сжимаю дерево так, что побелели костяшки. Разжал пальцы. Вдохнул. Выдохнул.

Восемьдесят шесть пульсов.

Горт нашёл меня на стене через полчаса, когда дым от утренних костров мешался с влажным воздухом Подлеска.

— Южный лагерь просит ткань, — сказал он. Голос был ровным, но он не смотрел мне в глаза. — Для тела.

— Обёрнут и сожгут. Протокол, Горт. Мёртвая органика. Бран знает, как строить костёр.

— Дети?

— К Кейну. Он возьмёт.

Горт помолчал.

— Она знала? — спросил он наконец.

Я подумал о том, как Нийя положила руку на голову дочери.

— Да, — сказал ему. — Думаю, знала.

Горт кивнул и ушёл. Я остался на стене.

…

Старик ушёл тише.

К вечеру его почки остановились окончательно. «Эхо» зафиксировало это как постепенное угасание пульсации в почечных артериях. К тому моменту интоксикация была такой, что он уже не приходил в сознание. Дыхание стало поверхностным, потом прерывистым, потом замолкло.

Ночью Бран выстроил второй костёр рядом с первым.

Два столба дыма поднимались в темноту Подлеска, оранжевые искры кружились, гасли и уносились вверх, к невидимым в ночи кронам. Запах горящего дерева и горящей плоти мешался с сырым лесным воздухом, и я стоял на крыше мастерской, наблюдая за этим из-за стены, потому что это единственное, что я мог сделать для двух людей, которых не сумел спасти.

Кейн принял обоих детей Нийи без единого слова. Я видел, как он расстилал дополнительную шкуру рядом со своим лежбищем, как укладывал мальчика, как Мива протянула руку и взяла грудную девочку осторожно, как берут что-то бесконечно хрупкое.

Четверо

детей. Один мужчина, которого я знал меньше недели. Он не спрашивал, почему именно он, не торговался, не выставлял условий. Просто расстелил ещё одну шкуру.

Я лёг на крышу, закрыл глаза и слушал, как два костра за стеной превращают мёртвое в пепел.

…

Дейра пришла к калитке через два часа после кремации.

Я знал, что она придёт. Такие люди, как Дейра, не откладывают неприятные разговоры — они идут к ним, как охотник идёт к раненому зверю, прямо и без лишних движений. Я спустился со стены и подошёл к южной калитке ещё до того, как она заговорила.

Невысокая, жилистая, с обветренным лицом и волосами, перетянутыми кожаным ремешком. Руки в мозолях. Глаза тёмные, запавшие от недосыпа, но твёрдые.

— Лекарь, — сказала она.

— Дейра.

— Я похоронила двоих за один день. Не первый раз, но хотелось бы, чтоб последний. — Она не повышала голоса, не требовала, просто констатировала. — Ферг. Скажи мне, что он такое.

— Я осмотрю его сегодня.

— Ты это сказал вчера.

— Вчера у меня не было времени на детальный осмотр, а сегодня есть.

Дейра помолчала, потом посмотрела через калитку на меня, и в её взгляде я увидел не злость, не недоверие, а усталость.

— Мои люди боятся, — сказала она просто. — Мы шли четыре дня. Потеряли всех, кого знали. Пришли сюда, потому что идти больше некуда. А рядом с нами лежит человек, которого мы нашли стоящим по колено в красной воде, с обожжёнными руками и улыбкой на лице. И он молчит. — Она опёрлась ладонью о столб калитки. — Если он опасен, я заберу своих и уйду прямо сейчас. Мне не нужны стены и лекарства, если внутри них сидит то, от чего мы бежали.

— Он не опасен.

— Откуда знаешь?

— Я вижу вещи, которые другие не видят. Мицелия в нём нет. Мора в нём нет. То, что произошло с его руками, другого происхождения. — Подбирал слова осторожно, как подбирают камни для брода — каждый должен выдержать вес. — Но я не скажу тебе «он безопасен», пока не проведу полное обследование. Дай мне время до вечера.

Дейра смотрела мне в глаза ещё несколько секунд, потом кивнула.

— До вечера, — повторила она мои слова, и в её устах это прозвучало как срок, отпущенный обвиняемому.

Она развернулась и ушла к своим, и я остался у калитки, глядя на навес, под которым лежал Ферг.

…

Аскер нашёл меня у колодца, когда я набирал воду для мастерской.

— Ну? — спросил он без предисловий.

Староста стоял, скрестив руки на груди. Лысая голова блестела в дневном свете, и шрам на левой щеке казался глубже обычного, словно тени к полудню стали гуще.

— Иду к нему сейчас.

— Дейра была у тебя.

Не вопрос. Аскер всегда знал, кто к кому ходил, что говорил и о чём молчал. Я давно перестал удивляться.