Знахарь V
Шрифт:
Совместимость с мицелием перикарда:
ВЫСОКАЯ.
Прирост в пятнадцать процентных пунктов от одного модификатора. Если бы я был в лаборатории, повторил бы эксперимент десять раз, прежде чем поверить. Но не в лаборатории, времени на десять повторений не было, а девочка за стеной дышала в ритме, который через тридцать шесть часов станет несовместимым с жизнью.
Шесть часов варки.
Горт пришёл через два часа. Я не звал его, он пришёл сам, потому что видел свет в мастерской и знал, что если алхимик работает ночью, значит,
— Горт.
— Здесь.
— Когда я дам тебе склянку для девочки, ты передашь её Кейну через калитку. Объяснишь: две капли на язык, не глотать, держать минуту. Если пульс упадёт, сразу перевернуть на бок. Запомнил?
— Две капли. Язык. Минута. Бок, если пульс упадёт. — Он помолчал. — А если она не проснётся?
Вопрос был честным. Горт не ребёнок, которому можно соврать, и не взрослый, которому можно сказать «всё будет хорошо».
— Тогда она умрёт, — сказал я. — И мы будем знать, что сделали всё.
— Всё — это много?
— Всё — это всё, что мы можем. Иногда этого хватает, иногда нет.
Горт кивнул. Он учился не только алхимии — он учился быть рядом со смертью и не ломаться.
Через шесть часов, в полной темноте ночи, фильтрация была закончена.
Я разлил экстракт в пять склянок. В каждой около десяти миллилитров. Три полных лечебных дозы для взрослых, одна педиатрическая, одна про запас.
Педиатрическая склянка пошла к Кейну.
Я поднялся на стену и развернул «Эхо» в направлении ближнего лагеря. Нашёл пульс девочки — ровный, но это обманчивая ровность, как у больного, которого удерживает на плаву костыль. Убери костыль, и он упадёт. КК-1 заканчивался, последняя доза была дана четыре часа назад, и следующей не было.
Горт спустился к калитке. Бран открыл засов. Парень вышел наружу с фонарём в одной руке и склянкой в другой, и я наблюдал сверху, как огонёк двигается к шатру Кейна, мерцая в темноте, маленький и упрямый.
Кейн не спал. Он сидел у шатра, обнимая колени, и поднял голову, когда свет фонаря упал на его лицо. Рядом с ним, завёрнутый в куртку, лежал грудной младенец и теперь двое детей, ни один из которых не был его по крови — они зависели от человека, который пришёл из мёртвого леса четыре дня назад.
Горт протянул склянку.
Я сжал перила и сосредоточил «Эхо» на девочке.
Кейн вошёл в шатёр, опустился на колени рядом с ребёнком, открыл склянку и капнул на костяную палочку. Одна капля. Вторая. Поднёс к губам девочки, приоткрыл их пальцами и положил жидкость на язык.
Серебро вошло в кровь через подъязычную вену.
Сердце ребёнка перекачало серебро в лёгкие. Лёгкие вернули его в левое предсердие. Левый желудочек вытолкнул в аорту. И субстанция пошла по большому кругу, пропитывая каждый орган, каждую ткань, но целенаправленно, неумолимо
Серебро нашло мицелий. И началось то, ради чего я провёл шесть часов над горшком.
Субстанция не убивала нити, она маркировала их. Окутывала тонкой серебристой плёнкой, как флуоресцентный краситель окутывает раковые клетки в операционном поле, делая их видимыми для хирурга. Только здесь хирургом был иммунитет шестилетнего ребёнка, который до этой минуты не замечал паразита, потому что мицелий маскировался под собственную ткань, и лейкоциты проходили мимо, как слепые мимо открытой двери.
Теперь дверь засветилась.
И мицелий ответил.
Нити сжались конвульсивно, рефлекторно. Перикард, оплетённый этими нитями, сжался вместе с ними, и сердцевой сумке стало тесно. Желудочки не могли расшириться. Диастола оборвалась на полпути.
Пульс — сто десять. Девяносто пять. Семьдесят восемь. Шестьдесят. Пятьдесят два.
Брадикардия. Ожидаемый побочный эффект, прописанный в системном сообщении.
Сорок четыре.
Кейн перевернул девочку на бок. Я видел его руки — они не дрожали, и это говорило мне о том, что он либо обладал стальными нервами, либо был настолько напуган, что тело перестало реагировать на страх.
Тридцать восемь.
Кожа ребёнка побледнела. Через витальное зрение я видел, как кровоток в периферических сосудах замедляется, как конечности начинают остывать. Тело жертвовало руками и ногами, чтобы сохранить мозг и сердце.
Тридцать четыре.
На этой отметке я перестал наблюдать и начал действовать.
Впервые за всё время пересёк карантинную линию.
Кейн поднял голову. В его глазах, тёмных и расширенных, я прочитал вопрос, который он не стал задавать, потому что задавать вопросы некогда.
— Подвинься, — сказал я.
Он подвинулся. Я опустился на колени рядом с девочкой и положил правую ладонь на её грудную клетку. Маленькая, хрупкая грудная клетка, под которой билось сердце, делавшее тридцать четыре удара в минуту и терявшее по удару каждые несколько секунд.
Рубцовый Узел. Резонанс.
Я не знал, что именно делаю. Было только понимание, пришедшее откуда-то из глубины, из той точки, где мой Узел гудел в унисон с Реликтом на двадцатиметровой глубине. Понимание того, что Узел может не только фильтровать, не только концентрировать, но и ПЕРЕДАВАТЬ.
Я навязал свой ритм.
Пульсация Узла пошла через ладонь, через кожу ребёнка, через мышцы и рёбра, и достигла перикарда. Импульс вошёл в проводящую систему маленького сердца как электрический разряд входит в дефибриллятор, только мягче, деликатнее, не ломая, а уговаривая.
Сердце девочки сопротивлялось, его собственный ритм боролся с навязанным, как тонущий борется с руками спасателя.
Две секунды. Хаотические сокращения, фибрилляция предсердий — чувствовал это через ладонь как мелкую дрожь.