Змей-искуситель

Смит Дебора

Ал и Эдвина верили в систему – расплывчатое по-нятие, благодаря которому люди определяли, что хорошо и что плохо. Они верили друг в друга и верили в меня. Хотя я не облегчал им задачу.

Однажды я сидел в заднем ряду полупустого зала суда и наблюдал, как Эдвина пытается убедить присяж-ных в виновности одного ублюдка, чье представление о веселье всегда включало избиение жены. Эдвина пусти-лась в привычные феминистские рассуждения. У меня за спиной какой-то парень пробормотал:

– Бред собачий! Твоему затраханному муженьку следовало бы пару

раз надрать твою толстую задницу, леди.

Я обернулся и увидел толстого подонка репортера, строчившего что-то в своем блокноте. Он почувствовал мой взгляд и посмотрел на меня с мерзким выражением.

– У тебя проблемы, салага?

– Вы говорите о моих дяде и тете.

– Вот как? Значит, ты и есть племянник Ала Джекобса? – Он ухмыльнулся. – Я о тебе слышал, парень. Грязный семейный секрет праведного Ала. Разве это не твоя мать сдохла в Мексике с иглой в вене?

Я двинул ему изо всех сил. Кровь потекла у него изо рта, глаза закатились, он упал вперед и громко стукнулся лбом о спинку ряда, на котором я сидел. Эдвина, судья, присяжные, судебные приставы, обвиняемый, его адво-кат – все сбежались к нам. Никто не мог понять, что случилось.

– Это Хейвуд Кении, – прошептал один из присяж-ных, – криминальный репортер из «Чикаго трибюн». Может быть, он мертв.

– Надеюсь, – ответил ему другой присяжный. – Он живет в моем доме. Настоящая мразь.

Хейвуд Кении начал заваливаться на сидящего рядом с ним пожилого негра. Старик отпихнул его от себя, проворчав:

– Грязный белый ублюдок!

– Что здесь случилось? – требовательно поинтере-совался судья.

Я посмотрел прямо в глаза Эдвине и собрался уже признаться в том, что сделал, когда заговорил старик-негр:

– Парень потерял сознание, ваша честь. Я все видел. Просто упал лицом вперед и вышиб себе зуб. Этот мо-лодой человек пытался его удержать, но не успел.

Судья внимательно посмотрел на меня, на старика, на Кении.

– Звучит убедительно, – сказал он и усмехнулся. – Могу констатировать, что это произошло с наиболее достойным такого поворота событий представителем прессы. А теперь тихо! Кто-нибудь проверьте у него пульс.

Эдвина прижала пальцы к шее Кении.

– Он жив.

– Очень жаль, – заявил старик.

Когда Кении пришел в себя, он неуверенно оглядел неприветливого судью, ухмыляющихся приставов, уп-рямого старика-негра, Эдвину и меня, поднял с пола свой зуб и больше не раскрывал рта. Но вскоре он нашел нас с Эдвиной в коридоре и сказал:

– Дайте мне время, и я достану и тебя, и Ала, и ва-шего ублюдка племянника!

Эдвина подняла бровь:

– Вы мне напоминаете колдунью из «Волшебника Изумрудного города». «Я доберусь до тебя, Элли, и до твоей собачонки тоже!» Я не понимаю, о чем вы говори-те, мистер Кении, но в следующий раз вам придется вставлять не один зуб. – С этими словами она схватила меня за рукав и потащила прочь, словно маленький бе-локурый трактор.

– Полагаю, настало время направить твою энергию в другое русло, – объявил Ал за ужином. – Эдвина

сама может позаботиться о себе, а тебе пора заняться чем-то более конструктивным, чем избиение репортеров. В мире слишком много таких, как Хейвуд Кении, чтобы посвя-щать свое время исправлению их прикуса. – Произно-ся эту маленькую речь, Ал обнимал меня за плечи. – Пора тебя, приятель, запереть. В школе, – добавил он.

Я не мог этого вынести. Я никогда не ходил в школу больше пары месяцев кряду. А когда мы с матерью пере-ехали в Мексику, вообще не учился.

– К черту это дерьмо! – пробормотал я себе под нос после первой недели в школе. Я сел в автобус, идущий на южную окраину города, и, прибавив себе несколько лет, получил работу на мясокомбинате. Я обдирал туши. Когда Ал узнал об этом, он страшно рассердился.

– Ты солгал мне. Никогда больше не обманывай меня. Прости, приятель, но ты должен учиться.

– Мне незачем сидеть в классе и слушать учителей, которые нигде не были и ничего не видели, кроме соб-ственного дерьма. Ты не можешь превратить меня в обезьяну в клетке!

– Прежде чем высокомерие окончательно ослепит вас, мистер Обезьяна, сдайте несколько тестов, чтобы мы знали, сможете ли вы посчитать ваши собственные ба-наны.

Я сдал их чертовы тесты. Они не знали, что моя мать, когда была трезвая, всегда просила своих умных и обра-зованных друзей давать мне уроки. И потом, мне нрави-лось читать. У меня были хорошие наставницы, о чем я не собирался рассказывать Алу и Эдвине. Одна мамина подруга, профессор математики из университета Дель Соль, преподавала мне алгебру и тригонометрию, а потом переспала со мной. Мне было тринадцать, когда она сделала из меня мужчину. Клянусь богом, я знаю, как решать уравнения в постели! Некоторые уроки за-быть невозможно.

Итак, я сдал тесты, и все были крайне удивлены. Я был готов к обучению в колледже, особенно по мате-матике.

– У нашей обезьянки оказались неплохие мозги, – сказала Эдвина Алу, щекоча меня под рубашкой, слов-но проверяя, не растет ли на мне шерсть. – Так кем ты хочешь стать, мальчик-мартышка? – обратилась она ко мне.

– Понятия не имею.

– Ты и не будешь знать этого, разделывая коровьи туши.

– Я не похож на вас с Алом. Я не знаю, как можно спасти мир, работая у окружного прокурора.

– Ты даже не знаешь, как спасти коров!

Это было правдой, и тем не менее я получил аттестат об окончании школы, не отсидев ни одного часа в клас-се. Но я и слушать не желал о курсах подготовки в кол-ледж. Я работал на мясокомбинате, ни с кем не откро-венничал, копил деньги и в конце концов настоял на том, чтобы платить Алу и Эдвине ренту. Все это раздра-жало их невероятно, но все-таки я медленно зарабаты-вал их уважение – так же, как они зарабатывали мое. Я жил своей жизнью между их высокообразованными друзьями с изысканными интересами – и мрачным, за-литым кровью миром мясокомбината, где даже самые крутые из парней оставили меня в покое после того, как я выбил им пару зубов.