Злые ветра Запада
Шрифт:
Колония, мать ее. И никак больше никто и не называл протянувшиеся на мили муравейники из разваливающихся старых домов, сколоченных кое-как из чего попало хижин и просто лачуг, собранных из стенок ящиков, кусков кровельного железа и кузовных рам.
Моррис ютился на задворках старого, скрипящего досками дома с четырьмя невысокими колоннами. Во дворе, заваленном несколькими ржавыми и умирающими автомобилями, кучами песка, ломаным инструментом и куриными перьями, даже стоял небольшой фонтан. Расколотая чаша и две трети красивой голой миз. Моррис, тихонько обитавший в закутке большого подвала вместе со старой
Прожил он там недолго. Хозяин, вернее, новый владелец дома, мистер Хайзенберг, решил сразу сделать несколько вещей.
Начать варить в подвале 'голубой лед'.
Очистить подвал от хлама.
Завести блад-терьеров для защиты подвала.
Второй шрам, также как третий и четвертый Моррис получил именно от них, удирая по улице. Лиззи лишь хрустнула позвоночником на клыках первого пса, подарив Моррису шанс. Бедная Лиззи, облезлая теплая и добрая Лиззи, пахнущая пылью, теплом и мышами.
На свою беду кроха Моррис решил поселиться ближе к Орлеану. Прямо в Яме, предпоследнем куске Колонии перед городом. Там его и поймала свора Джека. Там его и нашел отец Натаниэль, не побоявшийся разогнать мелких и опасных цветных хищников.
Миссия Иисуса милосердного, ютившаяся за крепкими стенами с колючей проволокой и охраняемая десятком бородатых хмурых белых, приютила одинокого мальчугана. Чуть позже Моррис понял, что куда больше, чем людей, обросших густыми бородами и обвешанных оружием, местные боятся троих спокойных и уверенных в себе святых отцов.
Он рос в миссии до шестнадцати лет. Учился грамоте, счету, борьбе, истории, географии, обращению с оружием, учился рисунку, учился всему, что давали ему и десятку других ребятишек иезуиты. К одиннадцати годам Моррис перестал ненавидеть цветных. Его лучшим другом стал метис Джо Секвойя. В семнадцать, когда Моррис уже нацепил значок помощника шерифа, Джо любил несколько четких вещей.
Не работать.
Деньги.
Силу власти и власть силы.
Уроки отца Натаниэля пропали зря. Выйдя за ворота миссии Джо применил только науку управления людьми. Книгу Макиавелли метис уважал. В семнадцать с половиной Моррис стоял напротив него в переулке, плохо освещенном масляными фонарями и косился на блеск стали, приставленной к его горлу громилой с кожей совершенно непонятного цвета.
Друг сделал конкретное предложение. Попросил вспомнить детство и не мешаться под ногами. Джо хотел прибрать Яму к рукам. Моррис согласился. Вернулся к себе, в крохотную квартирку в чистом райончике 'белого города', и надрался вдрызг. Сидел, слушая шум за окном, глотал виски, не чувствуя вкуса и тихо скрипел зубами от собственного страха и глупости.
Моррис не хотел такого страха. И не хотел больше пить в одиночку. Договорившись о встрече с Джо через неделю, и взяв с собой штурмовую винтовку из арсенала шерифа, он решил вопрос. Последствия пришлось решать всем участком. Но Оливер Мартин Дюморье, плоть от плоти Колонии и рабов Луизианы, живших здесь веками, не был трусом. А еще он был любящим отцом и мужем. И женщин в его доме жило пятеро. Мама, жена, мама жены и дочка с племянницей. Искать любую из двух последних в сливных канавах Ямы, если кому-то из ее героев взбредет в голову потискать и помять свежих чистых цыпочек, Оливер не хотел.
Банду Джо забыли, стерли из памяти.
Кружева и начищенный хрусталь. Столешница из красного дерева, натертая мастикой также, как и паркет. Стеклянные дверцы шкафов, рукоделие, кресла с обивкой в полосочку и веранда с качалками. Настоящий, мать его, патриархально-колониальный рай. Разве что хозяева - цветные.
Моррис плевать на это хотел. Тогда именно так. Он вырос в миссии, принимавшей к себе всех, наплевав на цвет кожи. А еще в двухэтажном доме, стоявшем за высокими стенами Бурбон-тауна, жила Мэри-Энн. Задорная, кофейная, белозубая. И красивая.
Моррис любовался ей каждую секунду, выпавшую на его долю. Изгибом спины, блестящими плечами, ямочками у крестца. Смолью длинный непослушных кудрей, пухлыми губами, тонким носом. Он и познакомился-то с ней по-настоящему когда подарил самолично сделанный портрет. В ее кровати Моррис оказался быстро, нравы во времена Бойни не отличались пуританскими склонностями. А вот застукал их Оливер в его, Морриса, койке.
Свадьбу сыграли шумно, со всеми парнями из участка. Приглашенные музыканты одарили всех и каждого хриплым плачем скрипки, протяжным напевом густой мексиканской гитары и веселым ритмом банджо. Оливер одарил Морриса должностью своего заместителя. Мэри-Энн одарила мужа задорно торчащим яйцом налившегося аккуратного пузика.
Джимми рос бодрым веселым малышом. Моррис хотел устроить крестины в миссии, но чиф попросил обождать. Моррис согласился. Что спорить с таким человеком? Человеком, подарившим Моррису еще одну новую жизнь. Ведь дома всегда ждали неизменные тепло и уют, Джимми и Мэри-Энн. Правда вот, Мэри-Энн, к сожалению, немного набрала. Аккурат столько, чтобы упругая и подтянутая задница превратилась в раздувшуюся жировую фабрику, а живот не только не вернулся назад, но и висел вниз ленивым бурдюком. Рисовать ее Моррис перестал. Это ведь ничего... временно.
Бойня докатилась сюда заново. В Реке аллигаторы погибали от зубов неведомых порождений зла. В Заливе рыбаки выходили только с оставшимися и почти совсем проржавевшими катерами береговой охраны. По ночам в городки Колонии начали захаживать незваные гости. Как правило, после их посещения работы помощникам чифов прибавлялось. Хотя куда больше ее прибавлялось мортусам.
Бойня вновь помогла поднять голову затихшей вражде. В Колонию пришли лоа. И первым пришел Барон. Вместе с ним в Колонию явилась смерть.
Белые, начавшие пытаться жить по-другому, умирали. Они бежали, сплавляясь по реке вниз. Они уходили вверх, после того, как поперек нее встали катера с пулеметами и чуть ниже поднялись два блокпоста. Моррис держался. У него же была семья.
Ушел Джексон, увозя с собой семью. Ушел Гезельбахер. Его голову чуть позже высушил и носил на посохе Калаи, хунган, один из нежданно явившихся всюду колдунов вуду. Или боккор, адепт темной половины этого искусства, но Моррис тогда в этом не разбирался. Зато Моррис заметил, что Мэри-Энн снова стала сама собой. И он снова хотел ее каждую ночь. И призрак одиночества, боявшийся только Джимми, ушел.