Злые компаньоны
Шрифт:
Его голова откинулась назад, и он закрыл глаза. Энн взглянула на меня взглядом, говорившем, что эта тема исчерпана.
Уровень шума на вечеринке достиг потолка. Одни танцевали, другие уединились в спальне; рука блондинки очутилась между ног Скотта и возбуждала его член. Более мирной сцены трудно придумать. Впервые после встречи с Энн мне стало скучно. Нет, она мне не надоела, тоску вызывала вечеринка.
Я подумал, что сначала неплохо бы намекнуть об этом.
— Пожалуй, меня очень скоро потянет в сон, — заметил я, ткнув пальцем, чтобы привлечь внимание.
— Ну не будь таким занудой. Вечеринка только начинается. Пусть она идет своим ходом. — Она взяла мою руку, которая мне показалась безжизненным куском мяса, и возбудила ее, держа между своих колен, а сама сделала затяжку.
Похоже, большинство было знакомо с «игрой», ибо Энн встала, захлопала в ладони и сказала:
— Хорошо, дармоеды, пора сыграть в нашу маленькую игру. Вы знаете, что делать. Вставайте в очередь.
Все встали в очередь, выстроившись, словно гирлянда из маргариток — мужчины большей частью пристроились за женщинами, хотя были и другие варианты. Такое построение называлось «Волшебным драконом». Свет выключили, и Энн заняла место, где должна быть голова дракона, а меня пристроила позади себя. Она оставила Даниеля дремать на диване. Энн шла впереди, я следом, положив руки ей на бедра, и вся очередь змеилась по маленькой квартире. Пока очередь двигалась, раздавалось хихиканье и приглушенные указания, но все перекрывал шорох сбрасываемой одежды и звуки интимных прикосновений. Энн выпятила назад ягодицы, зазывая меня принять участие. Я руками вцепился в крепкий зад Энн, стараясь покрепче ухватиться за него, начал возиться с ее трусиками и, почувствовав, что те сползли вниз, нащупал прохладную плоть. Позади нас люди мягко опускались на пол, а на потолке заиграли тени. Энн встала на колени и вильнула задницей в мою сторону. Ей захотелось трахнуться по-собачьему. Итак, я стал Рин Тин Тином. Я прорычал, вытащил дубину, подбодрил его несколькими рывками и забрался на нее. Дырочка Энн уже стала влажной, но ей захотелось по-другому. Она стала извиваться, и мой инструмент вывалился наружу. Затем Энн направила его к своему заднему отверстию и начала биться задницей о мою промежность, пока член не начал заползать внутрь. Отверстие было слишком тугим, поэтому ей пришлось убрать руку, поплевать на нее и увлажнить мой инструмент, прежде чем я смог затолкать его в отверстие. Казалось, будто член схватило когтями то же самое животное, что и в первую ночь, и я стал барабанить по ее спине. Волосы Энн развевались мне в лицо, щекотали нос.
Я почувствовал себя, словно всадник, скачущий на арене цирка без седла, как кто-то включил свет. Я тут же встал и бросил свою лошадь на полу, а та все еще то поднимала, то опускала таз. Я не боялся намокнуть. Разврат мне начинал надоедать — все, что я принимал слишком большими дозами, мне претит. Я ощутил потребность в беседе, которая не сопровождалась бы увлажнениями. Вокруг меня народ трахался, но я отнюдь не был любителем подсматривать и подавил зевоту. Единственным человеком в комнате, который не обнажил свои гениталии, был Даниель, поэтому я решил завести с ним разговор по душам. Для того чтобы из врагов сделать друзей, всегда требуется отдача всех сил. Я положил руку Даниелю на колено и стал шевелить им, чтобы заставить его открыть глаза. Он выругался и отбросил мою руку:
— Не трогай меня. Терпеть не могу, когда ко мне прикасаются, к тому же это негигиенично.
— Дай мне затянуться от твоего косяка, тогда мы сможем посидеть здесь и потешиться над этой шайкой. Только взгляни — они похожи на собак в розовых кустах или кошек за диваном.
— А ты чем здесь занимаешься? Тебе вряд ли надо говорить, где твое место.
— Мне чертовски скучно, и это правда.
— Но посмотри на Энн. Парень, на тебе лежит ответственность. Она тебя выбрала, ты ведь не можешь вот так оставить ее, не завершив дело. Ты должен накачать ее.
— Я не хочу.
— Тогда, пожалуй, мне придется этим заняться, а?
Он сполз с дивана и почти тут же утопил свой член в ней. Я заметил, что при этом он старался не касаться ее тела. Какая-то добрая душа снова выключила свет, и я остался сидеть в темноте сам с собой.
Вскоре мне стало тепло, словно эта комната была обита мехом. Моя голова,
Я лежал и потел, сердясь на себя, подтягивая колени к подбородку, чтобы не касаться дышащего пола.
Я представил мать в такой позе. Похоже, это почти единственная поза, в которой я могу безболезненно представить ее: колени подняты, тело покрывается потом. Я помнил, как она, одетая в одной из тех длинных и довольно узких юбок сороковых годов, наклонилась над плитой, когда чистила ее. Ее задница (я больше не боюсь произносить это слово — у матерей тоже есть задницы, которые кого-то привлекали) вырисовывалась через юбку — два тощих холмика, похожие на буханки дешевого хлеба, которые извивались, пока она работала. Почему у нее два холмика? Помню, как думал, что у меня всего лишь один холмик с дыркой, как у пончика. Поэтому само собой понятно, что я думал о трещине между этими холмиками. В своем воображении я сравнивал эту дырочку с водостоком ванны. Теперь я понимаю, что это была довольно изощренная идея, но я в детстве никогда не считал себя наивным в каком бы то ни было религиозном смысле. То были озорные дни, когда мы баловались задницами друг друга, платили маленьким девочкам, чтобы те показали свои «прелести» (мы всегда посмеивались над этим словом, считая себя невероятно плохими), наблюдали за тем, как это делали собаки, и т. д. То было безмятежное время.
Понаблюдав за ее задницей, которая меня всегда гипнотизировала, я обычно шел в ванную, садился на унитаз, засовывал палец в свое заднее отверстие и с большим восторгом шевелил им, пока не наступало огромное удовольствие от того, что нащупывал дерьмо, которое побудил двинуться вниз по собственной канализационной трубе. Как мы напоминаем систему канализации и все, что пахнет…
Мать исчезла. В комнате закуривали сигареты. Через минуту все оденутся и станут прежними — я больше не мог ни касаться их, ни доверять им.
Чья-то рука схватила меня за ногу, которую я опустил на пол, совершив путешествие в мир ощущений. Я обрел хладнокровие, трезвость и топнул ногой по руке, надеясь вернуться в мир ощущений. Кто-то захихикал — это был не хохот, а сдавленное хихиканье, и я узнал голос Даниеля. Я застыл, ожидая, что он отпустит замечание насчет моей реакции.
— Чем ты занимаешься? — спросил он. — Развлекаешься в одиночестве?
Я решил некоторое время не разговаривать с ним, так что проще всего было уйти.
— Ты, маленькая кошечка, я долго не стану гоняться за тобой. Лучше иди сюда и получи это сейчас.
Внимательно внемля ему, я слышал, как он поднялся и сдавленно простонал. Я чувствовал себя подобно школьнику, самые интимные мысли которого стали известны; мои щеки горели, уши пылали. «Вот сукин сын», — подумал я. Я ждал, когда он предпримет еще что-то, и думал, как на это реагировать. Мне пришло в голову играть по слуху (как я отчаянно решил поступать, потому что не верил в твердые правила, поскольку всякая ситуация временами таила в себе больше неприятностей, чем того заслуживала).