Злые компаньоны
Шрифт:
Она все еще не отпускала мою руку. Она втащила меня в спальню, но та оказалась занята молодым пуэрториканцем, который уставился в потолок, закатив глаза. Едва заметив нас, он слез с постели и, пошатываясь, ушел в другую комнату.
— Садись и снимай штаны.
Я сел на постель и смотрел, как она суетится по комнате. Похоже, она забыла о моем присутствии, когда начала сбрасывать с себя одежду. Когда на ней в свете красной лампы ничего не осталось, она села рядом со мной и, не говоря ни слова, расстегнула ремень
— Не напрягайся. Ты же актер, правда? Вот сцена, в которую ты можешь вложить всю душу.
— Ты себя имеешь в виду?
— Ну ладно, не будь бякой! Ты ведешь себя как тупица. Здесь жарко, сними же эту чертову одежду. Я не доверяю тем, кто в одежде.
Я сделал, как она велела. Моя мошонка напряглась и покрылась морщинками, мне вдруг захотелось вымыть ноги. Я заметил, что ее ноги черны. У нее были маленькие и острые груди с кроваво-красными сосками. Она заметила, что я разглядываю их.
— Потрогай. Давай. Возможно, тогда тебе станет лучше, — бесстрастно сказала она. Я стащил трусы и сел в стороне от нее. — В чем дело? Неужели заметна моя враждебность?
— Прекрати, — сказал я.
— Что прекрати?
— Эту свою дурацкую игру. Как тебя все-таки зовут?
— Иногда меня зовут Энн.
— Хорошо, Энн. В чем дело? Я подумал, что ты ненавидишь меня. Сценарий не получился.
— Если бы ты так думал, то не пришел бы ко мне. Ты оказался за бортом. Я это поняла, как только увидела тебя.
— Чушь, — сказал я, и мне стало жарко. Энн сидела скрестив ноги, словно маленькая и умная девочка. Ей тогда было восемнадцать.
— Тебе хочется меня потрогать, но ты стесняешься. Вот, посмотри.
Она засунула палец в рот, обслюнявила его, затем потерла им между ног и широко расставила их передо мной. Открылась темно-красная мишень любви, мясистая даже в этом положении. Она снова взяла мою руку и положила ее на себя. Мой палец поднимался вверх как крючок, всасывавшие его влажные губы издавали хлюпающий звук. Она шевельнулась и застонала.
— Вот так. Вот так. Не останавливайся.
Когда мой палец устал, я вытащил его — раздался слабый хлопок, и Энн схватила мою руку, стараясь вернуть ее на прежнее место.
— Теперь не останавливайся. Я перевернусь. Возможно, тебе так больше понравится. — Она перевернулась и предоставила моей руке свои мальчишеские ягодицы. — Давай же, парень, сделай это.
Я водил пальцами вдоль ее щели, пока не нащупал тесной, гладкой дырочки. На ощупь та показалась резиновой, и когда я засунул туда кончик пальца, возникло ощущение, будто его укусили.
— До конца, — выдавила Энн.
Я протолкнул палец глубже и попытался совершить им поступательные движения, словно это был член. Дырочка была столь тугой, что когда я вытащил палец, вместе с ним вышла часть ее плоти. Я двигал пальцем, пока она не кончила. Мой член был тверд, как железо.
Энн провела пальцами по моему члену и сказала, что тот похож на сироп.
Мы лежали рядом, совершенно выбившись из сил. Я видел, что она улыбается, затем она протянула руку и подняла вверх уголки моего рта, изобразив улыбку на моем лице. Подняв шторы на окне, мы говорили об этой ночи. Если я смотрел вверх под прямым углом, то мог разглядеть полную луну.
— Нам хорошо, правда? — спросила она, имея в виду нас обоих. Я плюнул в вентиляционную шахту и вернулся на землю. Я хотел сделать ей больно, когда вспомнил кофе и ее скверную игру. Наши мысли никогда не находят полного выражения.
— Это была скверная игра, — всего лишь сказал я. У меня пошаливали нервы, по коже поползли мурашки, и я потерся спиной о простыню. Потом перевернулся на живот и позволил ей нежно почесать себе спину острыми ногтями.
Она замурлыкала мне на ухо нежную мелодию, от которой у меня волосы становились дыбом.
— Я разодену тебя, разукрашу лентами и позволю быть моим актером, когда у меня пропадет настроение делать что-нибудь. А ночью, когда мне захочется поиграться с тобой, я надую тебя и ты лопнешь.
Эти слова обещали сладострастие, и я простонал. Она достала марихуану, мы поделились одним косяком, приправленным гашишем, и выкурили его, словно убийцы. Я то слышал ее монолог, то отключался:
— Я хочу увидеть твое нутро. Думаю, мне когда-нибудь придется это сделать, просто чтобы убедиться, что у тебя внутри не железо и механизмы. Я хочу пить тебя как молоко, сосать твою кровь через соломинку.
Дело зашло слишком далеко, или же оно не зашло достаточно далеко; надо было сделать ей больно, иначе она начнет делать больно мне. Подобно Джесси в Мемфисе и Арабелле в Беркли, Энн была способна на это. Джесси и Арабелла. Я резко отстранился от нее и дал ей затрещину. Она закричала, и я пару раз пнул ее голой ногой в живот. Энн заткнулась и лежала, ловя ртом воздух, взирая на меня блестевшими глазами. Я как можно спокойнее рассказал ей о Джесси и Арабелле. Энн обещала, что вникнет в мой рассказ.
Мы проспали всю ночь, и я проснулся от того, что лучи солнца, отражаясь от других окон в вентиляционной шахте, падали на мой пупок и нагрели живот. Энн все еще спала, ее ноги по-прежнему воняли, и я пошел в туалет. Мой мочеиспускательный канал забила засохшая сперма, и я разрисовал весь толчок узорами, похожими на радугу. Оторвав кусок туалетной бумаги, я пытался его вытереть. Покончив с этим, я запустил пальцы в унитаз, чтобы смыть бумагу. У меня возникло желание запустить туда всю руку до локтя, но я передумал.