Женщины

Ханна Кристин

P. S. Пришлите, пожалуйста, крем, духи, кондиционер для волос, полароидные картриджи и свечи. Проклятое электричество постоянно отключают.

В середине ноября на Центральное нагорье пришла жара. Вездесущая грязь высохла и превратилась в мелкую красную пыль, которая покрывала все вокруг, проникала в легкие и глаза, подкрашивая слезы. Фрэнки постоянно протирала лоб мокрой тряпкой, но это не спасало — пыль забивалась в морщинки, тонкой причудливой сеткой ложилась вокруг глаз, оттеняла белизну зубов. Капли красного пота стекали по вискам, ползли по спине. Жара сводила с ума не хуже дождя и грязи. Спать было совершенно невозможно,

поэтому после работы все собирались в Парке и слушали американскую музыку, пытаясь заглушить шум войны.

— Отдыхай, Фрэнки. — Гэп взял ее за плечи и развернул к выходу из операционной. — Барб ушла час назад.

Фрэнки кивнула. Неужели она на секунду заснула? Сил спорить не было. Она сняла маску, перчатки, операционный халат и бросила в мусорку.

Улица. Солнечный свет.

С непривычки она заморгала. Который час? Какой сегодня день?

Вперед, Фрэнки.

Она вышла на дорожку, кругом сновали люди, уставшие и неразговорчивые. Двери столовой то и дело открывались и закрывались.

Перед моргом на двух небольших подмостках лежали носилки. Рядом были сложены мешки с телами.

Фрэнки медленно подошла к носилкам, на которых лежал мертвый солдат. Она надеялась, что ему не пришлось умирать здесь в полном одиночестве. Это был молодой — слишком молодой — темнокожий парень. У него не было ног, осталась только одна рука, она безвольно свисала с носилок, почти касаясь окровавленной земли.

Фрэнки потрясла его молодость. Ей самой был только двадцать один год, но она чувствовала себя старухой. Все эти парни шли в армию в основном добровольно, а здесь в них стреляли, их рвали на части. Большинство из них были черными, или латиносами, или бедняками, которые попадали во Вьетнам сразу после школы. У них не было родителей, которые, подергав за ниточки, могли бы уберечь их от армии, определить в Национальную гвардию или пристроить в колледж, у многих из них не было девушки, которая согласилась бы за них выйти. Некоторые шли добровольцами, чтобы самим выбрать род войск, иначе во время призыва их бы отправили неизвестно куда.

Потерянное поколение. Ее поколение.

Лицо парня было испачкано кровью и грязью. На лбу поблескивала полоска потной чистой кожи, которую раньше прикрывала каска. Фрэнки гадала, кем он был и во что верил. У всех этих ребят была своя история. Каждый из них думал, что будет жить вечно, что у него будет свадьба, работа, будут дети и внуки.

Рядом валялась каска, она подобрала ее. Внутри каски лежал полароидный снимок.

Парень в белом смокинге и черных брюках, на лице очки в роговой оправе. Под локоть его держит чернокожая девушка в длинном платье и длинных белых перчатках.

На белой рамке под фотографией написано: «Выпуск 1966 года». А на обороте: «Возвращайся, Биз. Мы тебя любим».

Фрэнки аккуратно вытерла фотографию и положила парню в карман.

— Скоро ты поедешь домой, — тихо сказала она, коснувшись его щеки. — Для твоей семьи это будет кое-что значить.

Где-то вдалеке прогремел выстрел, раздался взрыв, а затем тишина.

Фрэнки слишком устала видеть смерть молодых ребят. Вместо того чтобы пойти к себе в хижину, она отправилась в Парк. Там были расставлены стулья, показывали фильм. Треск проектора искажал диалог.

Фрэнки понимала, что ни один фильм не избавит ее от одиночества, не сможет притупить нового, острого ощущения приближающейся смерти, но быть среди людей было лучше, чем совсем одной. Она села рядом с Барб, та протянула ей свой стакан.

— Что смотрим?

— «Большой побег».

— Опять?

Один стакан, подумала Фрэнки. Всего один.

Свой

первый выходной за две недели Фрэнки и Барб решили провести в Парке, они сидели рядом с термоящиком и потягивали шипучку. Барб вслух читала письмо из дома.

17 ноября 1967 г.

Дорогая Барбара Сью,

Боже, я даже не знаю, за кого волноваться сильнее, за тебя в этом опасном месте или за твоего брата в Калифорнии. От Уилла приходят очень тревожные письма. Я отправляла тебе вырезки о летних протестах в Детройте, тогда еще вызвали Национальную гвардию, помнишь? Протесты были не только там. В Буффало, Флинте, Нью-Йорке, Хьюстоне — во многих городах. Нас, негров, копы, конечно, ущемляли. Устраивали погромы. Я только что узнала, что Уилл был в Детройте в тот день, протестовал. Тридцать три негра погибло.

Мне очень страшно. После возвращения из Вьетнама твой брат только и делает, что злится. Я боюсь, что однажды это погубит его. Белым мальчикам из колледжей ничего не будет, но Уиллу и его друзьям из «Черных пантер» насилие на протестах с рук не сойдет. Знаю, ты очень занята, но, может, позвонишь ему? К старшей сестре он должен прислушаться. Со мной он и разговаривать не станет, бог знает почему. Наверное, думает, я буду рвать и метать, но разве это поможет? Оттого что я разобью окно или устрою пикет, ничего не изменится. Он забывает, что я видела, как линчевали вашего дядю Джоуи, который не так посмотрел на белую леди. Это было не так уж давно.

В любом случае мы очень по тебе скучаем и считаем дни до твоего возвращения.

С любовью, мама

— Лейтенант Джонсон.

Барб подняла глаза.

Рядом стоял Говорун, местный радист, худощавый парень из Небраски с румяными щеками и тонкой шеей, похожей на коктейльную палочку.

— Лейтенант Джонсон, лейтенант Макграт, у меня для вас сообщение от лейтенанта Мелвина Тернера.

— Кто это вообще? — спросила Барб.

— Койот, мэм, он из Морских волков.

— А, твой дружок по водным лыжам! — Барб повернулась к Фрэнки.

— Он просил передать, что сегодня вечером в Сайгоне пройдет охрененная — его слова, мэм, — охрененная прощальная вечеринка и будет ужасно грустно, если две главные зажигалки Вьетнама ее пропустят. Самолет уже ждет вас на аэродроме.

— Звучит как приказ, Говорун. Я предпочитаю бумажные приглашения, — сказала Фрэнки.

— На гербовой бумаге, — добавила Барб.

Говорун занервничал.

— Судя по тону, Койот не спрашивал, мэм. Наверное, он решил, что вы будете не прочь немного развеяться. Самолет скоро улетит. У него сейчас рейс по поставкам.

Барб сложила письмо.

— Спасибо, Говорун.

— Ненавижу, когда решают за меня, — сказала Фрэнки.

— И ни во что не ставят, — добавила Барб.

Они улыбнулись и хором сказали:

— Валим!

Медсестры кинулись в хижину собирать вещи.

Меньше чем через пятнадцать минут Фрэнки и Барб, переодевшись в гражданское, уже садились на борт грузового самолета. Они даже успели обменять свои денежные сертификаты на вьетнамские донги.

В Таншонняте Фрэнки и Барб встретила военная полиция и проводила до джипа. Они запрыгнули на заднее сиденье.

Фрэнки впервые видела Сайгон днем — зрелище невероятное. В городе царил хаос: улицы кишели танками, вооруженными солдатами и военными полицейскими, пешеходы и велосипедисты сражались за пространство на дороге, между машинами то и дело проносились мопеды, на которых умещались целые семьи. Их джип проехал мимо худощавой вьетнамки, которая сидела на корточках на углу дома и резала овощи на деревянной доске.