Женщины
Шрифт:
Но помню хорошо, как было в лом мне
учиться в третьем классе, как в тюрьму
ходил я в школу, а заданий на дом
терпеть не мог, и все считал года
до окончанья школы, и когда
подсчитывал, то ужасался: адом
мерещилось мне будущее в семь
иль даже восемь лет. Смурнел совсем.
123
И все-таки, когда бы не уроки,
я школу бы любил, ведь там друзья,
там
в одну сначала, но рассказ жестокий
о ней услышал от кого-то из
своих друзей по классу новых, тут же
влюбился я в другую. Почему же
я разлюбил ту девочку? Что ж, плиз,
я расскажу. Но только не судите
меня, девицы. Впрочем, как хотите.
124
Мы шли по парку классом. Как всегда
шли строем по два, девочки за ручки
держались или под руку шли, тучки
по небу плыли редкие, слюда
воздушная подернута не слишком
была осенней дымкой сизой меж
куртиной старых кленов, чей бареж
был желто-красным, празднично и пышно
природа загибалась, и в луче
так славно золотилась на плече
125
у мальчика, взвеваясь, паутинка.
Шуршанье листьев под ногами сей
колонны разговорчивой детей,
ведомой педагогом украинкой,
напоминало хруст, когда жуешь
листы капусты свежей полным ртом ты.
Со мною Витя шел, свои экспромты,
казалось, остроумные – а что ж,
чем хуже я? – я тоже упражнялся, -
нацеливал на девочек; смеялся
126
я вместе с ним и дергал впереди
идущую за косу Ангелину.
Она мне очень нравилась и, мину
ей скорчив обезьянью, породив
ее агрессию, я втайне обижался
такой вот нелюбви и вновь хватал
ее за косы, тем усугублял
меж нами пропасть. Путь наш разветвлялся
на две тропинки, сверху был портал
из крон высоких клена, так что тенью
покрылись мы узорчатой. Печенье
127
на части разломив, мне Витя дал
побольше половинку, театрально
их взвесив на руках, и стал мне тайну
нашептывать одну. Он рассказал
про Ангелину мне, как в первом классе
они вот так же шли по парку, вдруг
ему почудился короткий, звонкий пук
и запах кала, что распространялся
все явственней. И тут уже в кусты
помчалась Ангелина, понятых
128
в кустах,
она обкакалась. Печенье расхотел
я есть, во рту вдруг сухо стало, ел,
верней жевал печенье я напрасно, -
слюна не выделялась. Я комок
разжеванного теста сплюнул наземь
и понял – после этих безобразий
я не люблю уж Ангелину. Йок.
Прошло очарование мгновенно.
Но вскоре я уже влюбился в Лену.
129
Сейчас, когда так живо представлял,
чтоб описать вам недоразуменье,
случившееся с девочкой, веселье
меня вдруг охватило, хохотал
невольно я и повторял: «Бедняжка…»
Но чтоб с собой кого-то примирить
скажу вам так: мне приходилось быть
и в положенье Ангелины, - тяжко.
Конечно, в фигуральном смысле я
был низведен. И много раз, друзья.
130
Но почему-то хочется сейчас мне
двор описать, в котором я провел
два с половиной года, где завел
знакомства новые, где игры все опасней
у деток становились. Вход во двор
был через деревянные ворота,
покрашенные цветом терракоты,
всегда полуоткрытые, забор
шел сразу слева, справа – стенка дома,
орех рос в палисаднике знакомой
131
девчонки, что художницей была
и масляными красками писала
портреты всех знакомых. Ее Аллой,
как маму мою, звали. Дальше шла
веранда, а точней торец веранды
другого дома, помню, что там жил
мужчина, он все рыбок разводил:
трофеусы, скалярии, ломбардо,
цихлиды, цихлазомы, петушки, -
все то, что так ценили знатоки.
132
А дальше двор шел, расширяясь влево,
почти квадратной формы, окружен
пятью-шестью домами с трех сторон,
с четвертой же, где рос ползучий клевер,
и мак между булыжником склонял
пунцовые головки, шли сараи,
в которых обязательно держали
дрова и уголь. Туалет стоял
посередине дворика беленый.
Сирени куст, разросшийся, зеленый,
133
рос с тыла туалета, окружен
штакетником некрашеным и темным
от времени. Я помню этот томный
и нежный запах, коим напоен
был двор весной и запах, исходивший